Просторная комната с высокими окнами и тюлевыми занавесками. Кожаный черный диван, несколько стульев, громоздкий дубовый шкаф, такой же стол с пузатыми ножками и горой медицинских документов на нём. В углу — тумбочка со старым граммофоном. Скорее всего, вечерами, когда жара немного отступала и прекращалась лечебная суета, он наполнял пространство своими шипящими, несовершенными мелодиями, и раненые, забыв о своих болезнях, слушали эти звуки, представляя себя в мирной жизни, среди любимых и близких.
Рядом с граммофоном — цветы в глиняном кувшине и шлифованная доска с аккуратно приколотыми листками местной самодельной больничной газеты. Стихи, рассказы, рисунки…
В госпитале присутствовала своя романтика, густо замешанная на самопожертвовании и стремлении к человечности. Врачи, сестры милосердия, санитары умудрялись в пустыне скорби поддерживать живым и цветущим оазис сердечности и чуткости, где война отступала перед силой добра и сострадания.
В этом временном сообществе случайно сведённых вместе людей рождались дружба, привязанность и даже любовь. Молодые офицеры писали стихи своим спасительницам, а те, краснея, хранили эти строки как самое дорогое сокровище. В госпитальных газетах, выпускавшихся самими пациентами, публиковались робкие признания, написанные дрожащей рукой нецелованных юношей, успевших познать на своём фронтовом опыте, насколько хрупко и мимолётно земное бытиё.
Даже смерть, заглядывающая в окна госпиталя, не могла разрушить эту особую атмосферу. Погребение умерших на близлежащем кладбище было частью сурового ритуала, но это ещё больше подчёркивало желание жить и наполнять своё существование предельно глубоким смыслом.
— Ваше сиятельство…
Вася вздрогнула от неожиданности, услышав над ухом великосветское обращение. Она резко обернулась и недоумённо уставилась в преданные глаза Изольды Тимофеевны.
— Умоляю вас, — тихо произнесла в ответ Вася, сообразив, что слова адресованы ей, — никаких сиятельств! Зовите меня просто Василиса. Если вам от этого будет легче, то титул базилевса даже выше княжеского.
— Хорошо-хорошо, — сестра испуганно выставила перед собой ладони, — понятно. Я просто хотела сказать, что Дмитрий Ильич не возражает и, если вы умеете делать уколы…
— В совершенстве, — убедила Вася Изольду Тимофеевну.
Дальнейшие инструкции она прослушала, направляясь в палату и неся перед собой в качестве пропуска лоток со сверкающим на солнце шприцем и флакончиком с медицинским спиртом.
— Доброе утро, больной, — Вася вошла в палату и быстрым шагом направилась к Мирскому, игнорируя вскочившего с табурета полицейского, — утренние процедуры.
— А почему?… — у Дэна завис процессор…
— Назначение лечащего врача, — объяснила Вася, делая большие глаза, и повернулась к стражу порядка, недовольно сопящему за спиной, — будьте добры, постойте две минуты за дверью, пока я делаю укол.
— Но… — начал было полицейский.
— Медицинские предписания обязательны для всех, — безапелляционно заявила Василиса, — во время лечебных манипуляций посторонним в палате не место… И вот ещё, уважаемый, — добавила она, увидев, что полицейский опять пытается открыть рот, — вы находитесь в палате без халата, это недопустимо! Обратитесь на сестринский пост — вам его выдадут. Накиньте на плечи и возвращайтесь, я как раз закончу.
Покраснев, полицейский буркнул что-то нечленораздельное, вышел за дверь, недовольно топая ногами, и пошел по коридору.
— Быстро на живот! — скомандовала Василиса расплывшемуся в улыбке Мирскому.
— Лисси, да я… — начал он кокетничать, но сломался под сердитым взглядом и покорно перевернулся на кровати.
— Тебе нельзя здесь оставаться, — прошептала Вася, старательно обтирая ваткой со спиртом филейную часть Дэна.
— А тебе нельзя было сюда приходить, — парировал Мирский.
— Это еще почему?
— Прости, но я нечаянно засветил тебя следователю во время допроса.
— В каком смысле?
— Сказал, что ты понравилась убитому, и мы из-за этого повздорили. Ай! — Мирский дернулся, почувствовав боль от укола.
— Терпите, больной, терпите, — проговорила Василиса, давя на поршень шприца, — это вам — за длинный язык, господин Граф… А это, — она чмокнула Дэна в щёку, закончив инъекцию, — за честность. Нельзя — значит не буду. Теперь слушай и запоминай. На транспорте, куда нас с тобой закинуло, перевозили засекреченную военным ведомством лабораторию и документацию профессора Филиппова. Его убили 14 лет назад. С тех пор кто-то могущественный и упорный уничтожает всё, связанное с именем учёного, его интеллектуальное и материальное наследие и всех, кто так или иначе способен продолжать его дело. Словно маньяк какой-то… Мне даже вспомнились Моцарт и Сальери… Так вот, наш корабль потоплен не случайно. Целью была перевозимая на транспорте аппаратура и люди, имевшие к ней отношение.