Любви слепой, любви безумнойТоску в душе моей тая,Насилу, милые друзья,Делить восторг беседы шумнойТогда осмеливался я.„Что потакать мечте унылой, – Кричали вы. – Смелее пей!Развеселись, товарищ милый,Для нас живи, забудь о ней!“Вздохнув, рассеянно послушный,Я пил с улыбкой равнодушной;Светлела мрачная мечта,Толпой скрывалися печали,И задрожавшие уста„Бог с ней!“ невнятно лепетали.И где ж изменница-любовь?Ах, в ней и грусть – очарованье!Я испытать желал бы вновьЕё знакомое страданье!И где ж вы, резвые друзья,Вы, кем жила душа моя!Разлучены судьбою строгой, – И каждый с ропотом вздохнул,И брату руку протянул,И вдаль побрёл своей дорогой;И каждый в горести немой,Быть может, праздною мечтойТеперь былое пролетаетИли за трапезой чужойСвои пиры воспоминает.О, если б тёплою мольбойОбезоружив гнев судьбины,Перенестись от скал чужбиныМне можно было в край родной!(Мечтать позволено поэту.)У вод домашнего ручьяДрузей, разбросанных по свету,Соединил бы снова я.Дубравой тёмной осенённый,Родной отцам моих отцов,Мой дом, свидетель двух веков,Поникнул кровлею смирённой.За много лет до наших днейТам в чаши чашами стучали,Любили пламенно друзейИ с ними шумно пировали…Мы, те же сердцем в век иной,Сберёмтесь дружеской толпойПод мирный кров домашней сени:Ты, верный мне, ты, Д<ельви>г мой,Мой брат по музам и по лени,Ты, П<ушки>н наш, кому даноПеть и героев, и вино,И страсти молодости пылкой,Дано с проказливым умомБыть сердца верным знатокомИ лучшим гостем за бутылкой.Вы все, делившие со мнойИ наслажденья и мечтанья,О, поспешите в домик мойНа сладкий пир, на пир свиданья!Слепой владычицей суетОт колыбели позабытый,Чем угостит анахорет,В смиренной хижине укрытый?Его пустынничий обедНе будет лакомый, но сытый.Весёлый будет ли, друзья?Со дня разлуки, знаю я,И дни и годы пролетели,И разгадать у бытияМы много тайного успели;Что ни ласкало в старину,Что прежде сердцем ни владело – Подобно утреннему сну,Всё изменило, улетело!Увы! на память нам придутТе песни за весёлой чашей,Что на Парнасе берегутПреданья молодости нашей:Собранье пламенных заметБогатой жизни юных лет,Плоды счастливого забвенья,Где воплотить умел поэтСвои живые сновиденья…Не обрести замены им!Чему же веру мы дадим?Пирам! В безжизненные летаДуша остылая согретаИх утешением живым.Пускай навек исчезла младость – Пируйте, други: стуком чашАвось приманенная радостьЕщё заглянет в угол наш.
1820, «1832»
„Соревнователь просвещения и благотворения“, 1821, ч. 13, № 3
ЭДА
„Чего робеешь ты при мне,Друг милый мой, малютка Эда?За что, за что наединеТебе страшна моя беседа?Верь, не коварен я душой;Там, далеко, в стране родной,Сестру я добрую имею,Сестру чудесной красоты;Я нежно, нежно дружен с нею,И на неё похожа ты.Давно… что делать?.. но такаяУж наша доля полковая!Давно я, Эда, не видалРодного счастливого края,Сестры моей не целовал!Лицом она, будь сердцем ею,Мечте моей не измениИ мне любовию твоеюЕё любовь напомяни!Мила ты мне. Веселье, муку – Всё жажду я делить с тобой;Не уходи, оставь мне руку!Доверься мне, друг милый мой!“
С улыбкой вкрадчивой и льстивойТак говорил гусар красивыйФинляндке Эде. Русь былаЕму отчизной. В горы ФиннаЕго недавно завелаПолков бродячая судьбина.Суровый край, его красам,Пугаяся, дивятся взоры;На горы каменные тамПоверглись каменные горы;Синея, всходят до небесИх своенравные громады;На них шумит сосновый лес;С них бурно льются водопады;Там дол очей не веселит;Гранитной лавой он облит;Главу одевши в мох печальный,Огромным сторожем стоитНа нём гранит пирамидальный;По дряхлым скалам бродит взгляд;Пришлец исполнен смутной думы.Не мира ль давнего лежатПред ним развалины угрюмы?В доселе счастливой глуши,Отца простого дочь простая,Красой лица, красой душиБлистала Эда молодая.Прекрасней не было в горах:Румянец нежный на щеках,Летучий стан, власы златыеВ небрежных кольцах по плечам,И очи бледно-голубые,Подобно финским небесам.
День гаснул, скалы позлащая.Пред хижиной своей однаСидела дева молодая,Лицом спокойна и ясна.Подсел он скромно к деве скромной,Завёл он кротко с нею речь;Её не мыслила пресечьОна в задумчивости томной,Внимала слабым сердцем ей, – Так роза первых вешних днейЛучам неверным доверяет:Почуя тёплый ветерок,Его лобзаньям открываетБлагоуханный свой шипокИ не предвидит хлад суровый,Мертвящий хлад, дохнуть готовый.В руке гусара моегоДавно рука её лежала,В забвеньи сладком, у негоОна её не отнимала.Он к сердцу бедную прижал;Взор укоризны, даже гневаТогда поднять хотела дева,Но гнева взор не выражал.Весёлость ясная сиялаВ её младенческих очах,И наконец в таких словахЕму финляндка отвечала:„Ты мной давно уже любим,Зачем же нет? Ты добродушен,Всегда заботливо послушенМалейшим прихотям моим.Они докучливы бывали;Меня ты любишь, вижу я, – Душа признательна моя.Ты мне любезен: не всегда лиЯ угождать тебе спешу?Я с каждым утром приношуТебе цветы; я подарилаТебе кольцо; всегда былаТвоим весельем весела;С тобою грустным я грустила.Что ж? Я и в этом погрешила:Нам строго, строго не велятДружиться с вами. Говорят,Что вероломны, злобны все вы;Что вас бежать должны бы девы,Что как-то губите вы нас,Что пропадёшь, когда полюбишь;И ты, я думала не раз,Ты, может быть, меня погубишь“.– „Я твой губитель, Эда? Я?Тогда пускай мне казнь любуюПошлёт небесный судия!Нет, нет! я с тем тебя целую!“– „На что? зачем? Какой мне стыд!“ – Младая дева говорит.Уж поздно. Встать, бежать готоваС негодованием она,Но держит он. „Постой! Два слова!Постой! Ты взорами сурова,Ужель ты мной оскорблена?О нет, останься: миг забвенья,Минуту шалости прости! „– „Я не сержуся; но пусти!“– „Твой взор исполнен оскорбленья,И ты лицом не можешь лгать:Позволь, позволь для примиреньяТебя ещё поцеловать“.– „Оставь меня!“– „Мой друг прекрасный!И за ребяческую блажьТы неизвестности ужаснойМеня безжалостно предашь!И не поймешь моё страданье!И такова любовь твоя!Друг милый мой, одно лобзанье,Одно, иль ей не верю я!“