Где время то? При нём онаКакой-то робостию нынеВ своих движеньях смущена;Весёлых шуток и в поминеУж нет; незначащих речейС ним даже дева не заводит,Как будто стал он недруг ей;Зато порой с его очейОчей задумчивых не сводит,Зато порой наединеК груди гусара вся в огнеБедняжка грудью припадаетИ, страсти гибельной полна,Сама уста свои онаК его лобзаньям обращает;А в ночь бессонную, одна,Одна с раскаяньем напрасным,Сама волнением ужаснымДуши своей устрашена,Уныло шепчет: „Что со мною?Мне с каждым днём грустней, грустней;Ах, где ты, мир души моей!Куда пойду я за тобою!“И слёзы детские у нейНевольно льются из очей.
Она была не без надзора.Отец её, крутой старик,Отчасти в сердце к ней проник.Он подозрительного взораС несчастной девы не сводил;За нею следом он бродил,И подсмотрел ли что такое,Но только молодой шалунРаз видел, слышал, как ворчунВзад и вперед в своём покоеХодил сердито; как потомУдарил сильно кулакомОн по столу и Эде бедной,Пред ним трепещущей и бледной,Сказал решительно: „Поверь,Несдобровать тебе с гусаром!Вы за углами с ним недаромВсегда встречаетесь. ТеперьТы рада слушать негодяя,Худому выучит. БедаПадёт на дуру. Мне тогдаЗабота будет небольшая:Кто мой обычай ни порочь,А потаскушка мне не дочь“.Тихонько слезы отираяУ грустной Эды: „Что ворчать? – Сказала с кротостию мать. – У нас смиренная такаяДо сей поры была она.И в чём теперь её вина?Грешишь, бедняжку обижая“.– „Да, – молвил он, – ласкай её,А я сказал уже своё“.
День после, в комнатке своей,Уже вечернею порою,Одна с привычною тоскою,Сидела Эда. Перед нейСвятая Библия лежала.На длань склонённая челом,Она рассеянным перстомРассеянно перебиралаЕё измятые листыИ в дни сердечной чистотыНевольной думой улетала.Взошёл он с пасмурным лицом,В молчанье сел, в молчанье рукиСжал на груди своей крестом;Приметы скрытой, тяжкой мукиВ нём всё являло. Наконец:„Долг от меня, – сказал хитрец, – С тобою требует разлуки.Теперь услышать милый глас,Увидеть милые мне очиЯ прихожу в последний раз;Покроет землю сумрак ночиИ навсегда разлучит нас.Виною твой отец суровый,Его укоры слышал я;Нет, нет, тебе любовь мояНе нанесёт печали новой!Прости!“ Чуть дышаща, бледна,Гусара слушала она.„Что говоришь? Возможно ль? Ныне?И навсегда, любезный мой!.. „– „Бегу отселе; но душойОстанусь в милой мне пустыне.С тобою видеть я любилПотоки те же, те же горы;К тому же небу возводилС небесной радостию взоры;С тобой в разлуке свету дняУже не радовать меня!Я волю дал любви несчастнойИ погубил, доверясь ей,За миг летящий, миг прекрасныйВсю красоту грядущих дней.Но слушай! Срок остался краткой:Пугаяся ревнивых глаз,Везде преследующих нас,Доселе мельком и украдкойВидались мы; моей мольбойНе оскорбись. На расставаньеПозволь, позволь иметь с тобойМне безмятежное свиданье!Лишь мраки ночи низойдут,И сном глубоким до денницыОтяжелелые зеницыТвои домашние сомкнут,Приду я к тихому приютуМоей любезной, – о, покиньДевичий страх и на минутуЗатвор досадный отодвинь!Прильну в безмолвии печальномК твоим устам, о жизнь моя,И в лобызании прощальномТебе оставлю душу я“.
Прискорбно дева погляделаНа обольстителя; не смела,Сама не зная почему,Она довериться ему:Бедою что-то ей грозило;Какой то страх в неё проник;Ей смутно сердце говорило,Что не был прост его язык.Святая книга, как сначала,Ещё лежавшая пред ней,Ей долг её напоминала.Ко груди трепетной своейПрижав её: „Нет, нет, – сказала, – Зачем со злобою такойИграть моею простотой?Иль мало было прегрешений?Ещё ль, ещё ль охотный слухСклоню на голос искушений?Оставь меня, лукавый дух!Оставь, без новых угрызений“.
Но вправду враг ему едва льНе помогал: с такою силойИзлил он ропот свой, печальСтоль горько выразил, что жальГусара стало деве милой;И слёзы падали у нейВ тяжёлых каплях из очей.И в то же время то моленья,То пени расточал хитрец.„Что медлишь? Дороги мгновенья! – К ней приступил он наконец. – Дай слово!“ – „Всей душой тоскуя,Какое слово дать могу я, – Сказала, – сжалься надо мной!Владею ль я сама собой!И что я знаю!“ Пылко, живоТут к сердцу он её прижал.„Я буду, жди меня!“ – сказал,Сказал и скрылся торопливо.