„Но где же встречу друга я? – Мечтает странница моя. – В столице? что же? не чудесно:Между певцами, верно, он,Которыми изображенОн столь искусно и прелестно“.Один из них ей молвил так:„Вы обманулися, никак;Не появлялся, к сожаленью,И между нами ваш чудак;О нём мы пишем кое-как,По одному воображенью!“
Совет пред нею. На негоВзглянула странница – и мимо:„Нет, для Макара моегоТакое место нестерпимо!Там нет его. Не спорю в том:Прельститься мог бы он двором,Двор полон чудного угара;Но за присутственным столомВвек не увижу я Макара!“Надеясь друга повстречать,Телема стала навещатьГулянья, зрелища столицы,Ко всем заглядывала в лицы – По пустякам! ПриглашенаВ дома блестящие она,Где те счастливцы председают,Которых светским языкомЛюдьми с утонченным умом,Людьми со вкусом называют;Они приветливы лицом,Речами веселы, свободныИ с милым сердцу беглецомЕй показались очень сходны.Но чем с Макаром дорогимПохожей быть они старались,Тем от прямого сходства с нимОни заметней удалялись!
Тоска, печаль её взяла;Наскуча бегать по-пустомуИз места в место, побрелаОна тихохонько до дому.В давно покинутый приютПриходит странница – и что же?Уже Макар с улыбкой тутПодругу ждал на брачном ложе.„Со мною в мире и любви, – Он молвил, – с этих пор живи;Живи, о лишнем не тоскуя,И коль расстаться вновь со мнойНе хочешь, нрава тишинойСебе приязнь мою даруя,От угожденья моегоНе требуй более того,Что я даю, что дать могу я“.
«1827»
„Северные цветы на 1827 год“
БАЛ
Глухая полночь. Строем длинным,Осеребрённые луной,Стоят кареты на ТверскойПред домом пышным и старинным.Пылает тысячью огнейОбширный зал; с высоких хоровРевут смычки; толпа гостей;Гул танца с гулом разговоров.В роскошных перьях и цветах,С улыбкой мёртвой на устах,Обыкновенной рамой бала,Старушки светские сидятИ на блестящий вихорь залаС тупым вниманием глядят.
Кружатся дамы молодые,Не чувствуют себя самих;Драгими камнями у нихГорят уборы головные;По их плечам полунагимЗлатые локоны летают;Одежды лёгкие, как дым,Их лёгкий стан обозначают.Вокруг пленительных харитИ суетится и кипитТолпа поклонников ревнивых;Толкует, ловит каждый взгляд;Шутя, несчастных и счастливыхВертушки милые творят.
В движеньи всё. Горя добитьсяВниманья лестного красы,Гусар крутит свои усы,Писатель чопорно острится,И оба правы: говорят,Что в то же время можно дамам,Меняя слева взгляд на взгляд,Смеяться справа эпиграммам.Меж тем и в лентах и в звездах,Порою с картами в руках,Выходят важные бояры,Встав из-за ломберных столов,Взглянуть на мчащиеся парыПод гул порывистый смычков.
Но гости глухо зашумели,Вся зала шёпотом полна:„Домой уехала она!Вдруг стало дурно ей“. – “Ужели?“– „В кадрили весело вертясь,Вдруг помертвела!“ – “Что причиной?Ах, боже мой! Скажите, князь,Скажите, что с княгиней Ниной,Женою вашею?“ – „Бог весть,Мигрень, конечно!.. В сюрах шесть“.„Что с ней, кузина? танцевалиВы в ближней паре, видел я?В кругу пристойном не всегда лиОна как будто не своя?“
Злословье правду говорило.В Москве меж умниц и меж дурМоей княгине чересчурСлыть Пенелопой трудно было.Презренья к мнению полна,Над добродетелию женскойНе насмехается ль она,Как над ужимкой деревенской?Кого в свой дом она манит,Не записных ли волокит,Не новичков ли миловидных?Не утомлён ли слух людейМолвой побед её бесстыдныхИ соблазнительных связей?
Но как влекла к себе всесильноЕё живая красота!Чьи непорочные устаТак улыбалися умильно!Какая бы Людмила ей,Смирясь, лучей благочестивыхСвоих лазоревых очейИ свежести ланит стыдливыхНе отдала бы сей же часЗа яркий глянец чёрных глаз,Облитых влагой сладострастной,За пламя жаркое ланит?Какая фее самовластнойНе уступила б из харит?
Как в близких сердцу разговорахБыла пленительна она!Как угодительно-нежна!Какая ласковость во взорахУ ней сияла! Но порой,Ревнивым гневом пламенея,Как зла в словах, страстна собой,Являлась новая Медея!Какие слёзы из очейПотом катилися у ней!Терзая душу, проливалиВ неё томленье слезы те;Кто б не отёр их у печали,Кто б не оставил красоте?