Ещё на крыльях торопливыхПромчалось несколько недельВ размолвках бурных, как досель,И в примиреньях несчастливых.Но что же, что же напослед?Сегодня друга нет у Нины,И завтра, послезавтра нет!Напрасно, полная кручины,Она с дверей не сводит глазИ мнит: он будет через час.Он позабыл о Нине страстной;Он не вошёл, вошёл слуга,Письмо ей подал… миг ужасный!Сомненья нет: его рука!
„Что медлить, – к ней писал Арсений, – Открыться должно… Небо! в чём?Едва владею я пером,Ищу напрасно выражений.О Нина! Ольгу встретил я;Она поныне дышит мною,И ревность прежняя мояБыла неправой и смешною.Удел решён. По старинеЯ верен Ольге, верной мне.Прости! твое воспоминаньеЯ сохраню до поздних дней;В нём понесу я наказаньеОшибок юности моей“.
Для своего и для чужогоНезрима Нина; всем одноТвердит швейцар её давно:„Не принимает, нездорова!“Ей нужды нет ни в ком, ни в чем;Питьё и пищу забывая,В покое дальнем и глухомОна, недвижная, немая,Сидит и с места одногоНе сводит взора своего.Глубокой муки сон печальный!Но двери пашут, растворясь:Муж не весьма сентиментальный,Сморкаясь громко, входит князь.
И вот садится. В размышленьеСначала молча погружен,Ногой потряхивает он;И наконец: „С тобой мученье!Без всякой грусти ты грустишь;Как погляжу, совсем больна ты;Ей-ей! с трудом вообразишь,Как вы причудами богаты!Опомниться тебе пора.Сегодня бал у князь Петра;Забудь фантазии пустыеИ от людей не отставай;Там будут наши молодые,Арсений с Ольгой. Поезжай.
Ну что, поедешь ли?“ – „Поеду“, – Сказала, странно оживясь,Княгиня. „Дело, – молвил князь, – Прощай, спешу я в клоб к обеду“.Что, Нина бедная, с тобой?Каков чувство овладелоТвоей болезненной душой?Что оживить её умело,Ужель надежда? ТоропясьЧасы летят; уехал князь;Пора готовиться княгине.Нарядами окружена,Давно не бывшими в помине,Перед трюмо стоит она.
Уж газ на ней, струясь, блистает;Роскошно, сладостно очамРисует грудь, потом к ногамС гирляндой яркой упадает.Алмаз мелькающих серёгГорит за чёрными кудрями;Жемчуг чело её облёгИ, меж обильными косамиРукой искусной пропущён,То видим, то невидим он.Над головою перья веют;По томной прихоти своей,То ей лицо они лелеют,То дремлют в локонах у ней.
Меж тем (к какому разрушеньюВедёт сердечная гроза!)Её потухшие глазаОкружены широкой теньюИ на щеках румянца нет!Чуть виден в образе прекрасномКрасы бывалой слабый след!В стекле живом и беспристрастномКнягиня бедная мояГлядяся, мнит: „И это я!Но пусть на страшное виденьеОн взор смущённый возведёт,Пускай узрит своё твореньеИ всю вину свою поймет“.
Другое тяжкое мечтаньеПотом волнует душу ей:„Ужель сопернице моейОтдамся я на поруганье!Ужель спокойно я снесу,Как, торжествуя надо мною,Свою цветущую красуС моей увядшею красоюСравнит насмешливо она!Надежда есть ещё одна:Следы печали я сокроюХоть вполовину, хоть на час…“И Нина трепетной рукоюЛицо румянит в первый раз.
Она явилася на бале.Что ж возмутило душу ей?Толпы ли ветреных гостейВ ярко блестящей, пышной зале,Беспечный лепет, мирный смех?Порывы ль музыки веселой,И, словом, этот вихрь утех,Больным душою столь тяжёлый?Или двусмысленно взглянутьПосмел на Нину кто-нибудь?Иль лишним счастием блисталоЛицо у Ольги молодой?Что б ни было, ей дурно стало,Она уехала домой.
Глухая ночь. У Нины в спальной,Лениво споря с темнотой,Перед иконой золотойЛампада точит свет печальной.То пропадёт во мраке он,То заиграет на окладе;Кругом глубокий, мёртвый сон!Меж тем в блистательном наряде,В богатых перьях, жемчугах,С румянцем странным на щеках,Ты ль это, Нина, мною зрима?В переливающейся мглеЗачем сидишь ты недвижима,С недвижной думой на челе?
Дверь заскрипела, слышит ухоПоходку чью-то на полу;Перед иконою, в углу,Стал и закашлял кто-то глухо.Сухая, дряхлая рукаИз тьмы к лампаде потянулась;Светильню тронула слегка,Светильня сонная очнулась,И свет нежданный и живойВдруг озаряет весь покой:Княгини мамушка седаяПеред иконою стоит,И вот уж, набожно вздыхая,Земной поклон она творит.