я выходил отсюда, ощущал я
внезапное пустынное молчанье,
как после оглушительного вихря!..
Гонвил
Поторопи свое воспоминанье, Эдмонд.
Кто знает, может быть, сейчас
стремленье жизни мнимое прервется,
исчезнешь ты и я - твой сон - с тобою.
Поторопись. Случайное откинь,
сладчайшее припомни. Как признался?
Чем кончилось признанье?
Эдмонд
Это было
здесь, у окна. Мне помнится, ты вышел
из комнаты. Я раму расшатал,
и стекла в ночь со вздохом повернули.
Все небо было звездами омыто,
и в каменном туманном переулке,
рыдая, поднималась тишина.
И в медленном томленье я почуял,
что кто-то встал за мною. Наполнялась
душа волнами шума, голосами
растущими. Я обернулся. Близко
стояла Стелла. Дико и воздушно
ее глаза в мои глядели,- нет,
не ведаю,- глаза ли это были
иль вечность обнаженная... Окно
за нами стукнуло, как бы от ветра...
Казалось мне, что, стоя друг пред другом,
громадные расправили мы крылья,
и вот концы серпчатых крыльев наших
пылающие длинные концы
сошлись на миг... Ты понимаешь, сразу
отхлынул мир, мы поднялись, дышали
в невероятном небе, но внезапно
она одним движеньем темных век
пресекла наш полет,- прошла. Открылась
дверь дальняя, мгновенным светом брызнув,
закрылась... И стоял я весь в дрожанье
разорванного неба, весь звенящий.
Звенящий...
Гонвил
Так ли? Это все, что было,
один лишь взгляд?
Эдмонд
Когда бы он продлился,
душа бы задохнулась. Да, мой друг,
один лишь взгляд. С тех пор мы не видались.
Ты помнишь ведь - я выбежал из дома,
ты из окна мне что-то крикнул вслед.
До полночи по городу я бредил,
со звездами нагими говорил...
Все отошло. Не выдержал я жизни,
и вот теперь
Гонвил
Довольно!
Эдмонд
- я за гранью
теперь,- и все, что вижу,
Гонвил
Я сказал:
довольно!
Эдмонд
Гонвил, что с тобой?..
Гонвил
Я долго
тебя морочил - вот и надоело...
Да, впрочем, ты с ума сошел бы, если
я продолжал бы так шутить... Не яду
ты выпил - это был раствор безвредный:
он, правда, вызывает слабость, смутность,
колеблет он чувствительные нити,
из мозга исходящие к глазам,
но он безвреден... Вижу, ты смеешься?
Ну что ж, я рад, что опыт мой тебе
понравился...
Эдмонд
Ах, милый Гонвил, как же
мне не смеяться? Посуди! Ведь это
я сам сейчас придумываю, сам!
Играет мысль моя и ткет свободно
цветной узор из жизненных явлений,
из случаев нежданных - но возможных,
возможных, Гонвил!
Гонвил
Это бред... Очнись!
Не думал я... Как женщина, поддался...
Поверь - ты так же жив, как я, и вдвое
живучей...
Эдмонд
Так! Не может быть иначе!
В смерть пролетя, моя живая мысль
себе найти старается опору
земное объясненье... Дальше, дальше,
я слушаю...
Гонвил
Очнись! Мне нужно было,
чтоб спотыкнулся ты, весь ум, всю волю
я приложил... Сперва не удавалось,
уж мыслил я: "В Милане мой учитель
выкалывал глаза летучей мыши
затем пускал - и все же при полете
она не задевала тонких нитей,
протянутых чрез комнату: быть может,
и он мои минует нити". Нет!
Попался ты, запутался!..
Эдмонд
Я знаю,
я знаю все, что скажешь! Оправдать,
унизить чудо - мысль моя решила.
Но подожди... в чем цель была обмана?
А, понял! Испытующая ревность
таилась под личиной ледяной...
Нет, погляди, как выдумка искусна!
Напиток тот был ядом в самом деле,
и я в гробу, и все кругом - виденье,
но мысль моя лепечет, убеждает,
нет, нет,- раствор безвредный! Он был нужен,
чтоб тайну ты свою открыл. Ты жив,
и яд - обман, и смерть - обман, и даже
Гонвил
А если я тебе скажу, что Стелла
не умерла?
Эдмонд
Да! Вот она - ступень
начальная... Ударом лжи холодной
ты вырвать мнил всю правду о любви.
Подослан был тот рыжий, твой приятель,
ты мне внушил - сперва чужую смерть,
потом - мою, чтоб я проговорился.
Так,- кончено: подробно восстановлен
из сложных вероятностей, из хитрых
догадок, из обратных допущений
знакомый мир... Довольно, не трудись,
ведь все равно ты доказать не можешь,
что я не мертв и что мой собеседник
не призрак. Знай - пока в пустом пространстве
еще стремится всадник, вызываю
возможные виденья. На могилу
слетает цвет с тенистого каштана.
Под муравой лежу я, ребра вздув,
но мысль моя, мой яркий сон загробный
еще живет, и дышит, и творит.
Постой, куда же ты?
Гонвил
А вот сейчас
увидишь...
(Открывает дверь на лестницу и зовет.)
Стелла!..
Эдмонд
Нет... не надо... слушай...
мне почему-то... страшно... Не зови!
Не смей! Я не хочу!
Гонвил
Пусти, рукав
порвешь... Вот сумасшедший, право...
(Зовет.)
Стелла!..
А, слышишь: вниз по лестнице легко
шуршит, спешит...
Эдмонд
Дверь, дверь закрой! Прошу я!
Ах, не впускай. Дай продумать... Страшно...
Повремени, не прерывай полета,
ведь это есть конец... паденье-...
Гонвил
Стелла!
Иди же...
Занавес
6-17 марта 1923
Из Вильяма Шекспира
Сонет 17
Сонет мой за обман века бы осудили,
когда б он показал твой образ неземной,
но в песне, знает Бог, ты скрыта, как в могиле,
и жизнь твоих очей не выявлена мной.
Затем ли волшебство мной было бы воспето
и чистое число всех прелестей твоих,
чтоб молвили века: "Не слушайте поэта;
божественности сей нет в обликах мирских"?
Так высмеют мой труд, поблекнувший и сирый,
так россказни смешны речистых стариков,
и правду о тебе сочтут за прихоть лиры,
за древний образец напыщенных стихов...
Но если бы нашлось дитя твое на свете,
жила бы ты вдвойне,- в потомке и в сонете.
Сонет 27
Спешу я, утомясь, к целительной постели,
где плоти суждено от странствий отдохнуть,
но только все труды от тела отлетели,
пускается мой ум в паломнический путь.
Потоки дум моих, отсюда, издалека,
настойчиво к твоим стремятся чудесам,
и держат, и влекут измученное око,
открытое во тьму, знакомую слепцам.
Зато моей души таинственное зренье
торопится помочь полночной слепоте:
окрашивая ночь, твое отображенье
дрожит, как самоцвет, в могильной темноте.
Так, ни тебе, ни мне покоя не давая,
днем тело трудится, а ночью мысль живая.
x x x
Два отрывка из "Гамлета"
(Из сцены 7 действия 4)
Королева
Одна беда на пятки наступает
другой - в поспешной смене: утонула
твоя сестра, Лаэрт.
Лаэрт
Сестра! О, где?
Королева
Есть ива у ручья; к той бледной иве,
склонившейся над ясною водой,
она пришла с гирляндами ромашек,
крапивы, лютиков, лиловой змейки,
зовущейся у вольных пастухов
иначе и грубее, а у наших
холодных дев - перстами мертвых. Там
она взбиралась, вешая на ветви
свои венки, завистливый сучок
сломался, и она с цветами вместе
упала в плачущий ручей. Одежды
раскинулись широко и сначала
ее несли на влаге, как русалку.
Она обрывки старых песен пела,
как бы не чуя гибели - в привычной
родной среде. Так длиться не могло.
Тяжелый груз напившихся покровов
несчастную увлек от сладких звуков