Обезьяна
На небе луна, и кругла и светла,А звезды – ряды хороводов,А черные тучи сложились в телаБольших допотопных уродов.
Одеты поля серебристой росой...Под белым покровом туманаВон дроги несутся дорогой большой, —На гробе сидит обезьяна.
«Эй! Кто ты, – что думаешь ночь запылить,Коней своих в пену вогнала?» —«Я глупость людскую везу хоронить,Несусь, чтоб заря не застала!» —
«Но как же, скажи мне, так гроб этот мал!Не вся же тут глупость людская?И кто ж хоронить обезьяну послал,Обрядный закон нарушая?» —
«Я, видишь ли, вовсе не то, чем кажусь:Я родом великая личность:У вас философией в мире зовусь,Порою же просто практичность;
Я некогда в Канте и Фихте жила,В отце Шопенгауэре ныла,И Германа Гартмана я родилаИ этим весь свет удивила.
И все эти люди, один по другом,Все глупость людей хоронилиИ думали: будто со мною вдвоемУма – что песку навозили.
Ты, чай, не профессор, не из мудрецов,Сдаешься не хитрым, и только:Хороним мы глупости много веков,А ум не подрос ни насколько!
И вот почему: чуть начнешь зарывать,Как гроб уж успел провалиться —И глупости здешней возможно опятьВ Америке, что ли, явиться.
Что ночью схоронят – то выскочит днем;Тот бросит – а этот находит...Но ясно – чем царство пространнее, – в немТем более глупостей бродит...» —
«Ах ты, обезьяна! Постой, погоди!Проклятая ведьма – болтунья!..»Но дроги неслись далеко впередиВ широком свету полнолунья...
В пути
В Заонежье
Верст сотни на три одинокий,Готовясь в дебрях потонуть,Бежит на север неширокий,Почти всегда пустынный путь.
Порою, по часам по целым,Никто не едет, не идет;Трава под семенем созрелымМежду колей его растет.
Унылый край в молчаньи тонет...И, в звуках медленных, без слов,Одна лишь проволока стонетС пронумерованных столбов...
Во имя чьих, каких желанийТы здесь, металл, заговорил?Как непрерывный ряд стенаний,Твой звук задумчив и уныл!
Каким пророчествам тут сбыться,Когда, решившись заглянуть,Жизнь стонет раньше, чем родится,И стоном пролагает путь?!
Цинга
Когда от хлябей и болотИ от гнилых торфяниковТлетворный дух в ночи идетВ молочных обликах паров,
И ищет в избы он пути,Где человек и желт, и худ,Где сытых вовсе не найти,Где вечно впроголодь живут, —
Спешите мимо поскорей,Идите дальше сторонойИ прячьте маленьких детей:Цинга гуляет над землей!
«Ах, мама! Глянь-ка из окна...Там кто-то есть, наверно есть!Вон голова его видна,Он ищет щелку, чтоб пролезть!
Какой он белый и слепой!..Он шарит пальцами в стене...Он копошится за стеной...Ах, не пускай его ко мне!..»
Дитя горит... И сух язык...Нет больше силы кликнуть мать...Безмолвный гость к нему приник,Припал! дает собой дышать!
Как будто ластится к нему,Гнетет дитя, раскрыл всего,И, выдыхая гниль и тьму,Себя .он греет об него...
Так, говорят, их много мретВ лачугах, маленьких детей, —Там, где живут среди болот,У корелы и лопарей!
На волжской ватаге
Это на Волге, на матушке, было!Солнце за степью в песках заходило.Я перебрался в лодчонке к рыбацкой ватаге,С ромом во фляге, —Думал я, может, придется поднестьВыпить в мою или в ихнюю честь!
Белая отмель верст на пять бежала.Тут-то в рогожных заслонах ватага стояла.Сети длиной чуть не в версту на древках торчали,Резко чернея на белом песке, просыхали...Домик с оконцем стоял переносный;Края далекого сосны,Из Ярославля, знать, срубом служили,Смолы сочили...Вижу: хозяин стоит; он сказал:«Ваше степенство, должно быть, случайно попал?Чай, к пароходу, поди, опоздали,Заночевали?»Также сказал, что улов их недуренИ что, хоть месяц был бурен,Все же у нихРыбин большихМного в садке шевелится!Может, хочу убедиться?
В ближнем яру там садок пребольшущий стоял.Был поделен он на. клети; я шесть насчитал;Где по длине их, а где поперекСходни лежали из тонких досок.Каждая клеть была рыбой полна...Шумно играла в них рыбья волна!Стукался толстый лосось, и юлила стерлядка;В звучно плескавшей воде, посреди беспорядка,Чопорно, в белых тесьмах, проходила севрюга;«Есть, – говорил мне хозяин, – у нас и белуга!»Сунул он жердь и по дну поводил,Поднял белугу! Нас дождь окатил,Чуть показалась она... Мощным плесом хлестнула,Точно дельфин кувырнулась и ко дну юркнула...
Ночь налегла той порой...ОчереднойСети закидывал; прочие кучей сидели;Два котелка на треногах кипели;Яркий огонь по синеющей ночи пылал,Искры метал...
Разные, пестрые люди в той куче столпились...Были такие, что ближе к огню протеснились;Были такие, что в мрак уходили, —Точно они свои лица таили!«Что его, – думали, – к нам сюда носит?Ежели вдруг да про пашпорты спросит?Правда, далеки пески! Не впервой уходить!Дернула, видно, нелегкая нас посетить!..»