Но жизнь иных основ, упорно наступая,Раздвинувши леса, долину обнажит, —Создаст, как и везде, бытописанья краяИ пестрой новизной обильно подарит.
Но будет ли тогда, как и теперь, возможноНад этой тихою неведомой рекойПришельцу отдохнуть так сладко, нетревожноИ так живительно усталою душой?
И будут ли тогда счастливей люди эти,Что мирно спят теперь, хоть жизнь им не легка?Ночь! Стереги их сон! Покойтесь, божьи дети,Струись, баюкай их, счастливая река!
Ханские жены
(Крым)
У старой мечети гробницы стоят, —Что сестры родные, столпились;Тут ханские жены рядами лежатИ сном непробудным забылись...
И кажется, точно ревнивая мать,Над ними природа хлопочет, —Какую-то думу с них хочет согнать,Прощенья от них себе хочет.
Растит кипарисы – их сон сторожить,Плющом, что плащом, одевает,Велит соловьям здесь на родине быть,Медвяной росой окропляет.
И времени много с тех пор протекло,Как ханское царство распалось!И кажется, все бы забыться могло,Всё... если бы все забывалось!..
Их хитростью брали, их силой влекли,Их стражам гаремов вручалиИ тешить властителей ханской земли,Ласкать, не любя, заставляли...
И помнят могилы!.. Задумчив их вид...Великая месть не простится!Разрушила ханство, остатки крушитИ спящим покойницам снится!
На горном леднике
В ясном небе поднимаются твердыниЛьдом украшенных порфировых утесов;Прорезают недра голубой пустыниОстрые углы, изломы их откосов.
Утром прежде всех других они алеютИ поздней других под вечер погасают,Никакие тени их покрыть не смеют,Над собою выше никого не знают.
Разве туча даст порою им напитьсяИ спешит пройти, разорванная, мимо...Пьют утесы смерть свою невозмутимоИ не могут от нее отворотиться.
Образ вечной смерти! Нет нигде другого,Чтобы выше поднялся над целым миром,И царил, одетый розовым порфиром,В бармах и в короне снега золотого!
На взморье
(В Нормандии)
На берегах Нормандии счастливой,Где стенами фалез земля окаймлена,Привольно людям, счастье не химера,Труд не гнетет и жизнь не голодна.
Еще всесильны пестрые мадонныИ, приношеньями обвешаны, глядят,И депутаты здешних мест в ПарижеНа крайней правой исстари сидят.
Еще живет старинная отвагаИ крепкая душа в нормандских рыбаках:Их мощный тип не может измениться,Он сохранен, он взрос в морских солях!
Нейдет отсюда жить к американцамИзбыток сил людских; есть место для гробов;Бессчетных фабрик пламенные печиНе мечут в ночь пунцовых языков.
Меж темных рощ, над тучными холмами,Стада и табуны, и замки, и дворы;Из них, что день, развозятся повсюдуИ молоко, и масло, и сыры.
Здесь, вдоль черты приливов и отливов,В волнах, играющих между прибрежных глыб,Роятся тьмы вертящихся креветок;Морской песок – и этот полон рыб.
Повсюду, словно гроздья винограда,Лежат синеющие мули под водой,И всякой рыбою полны рыбачьи боты,Бегущие на утре дня домой,
Пластом ракушки берег покрывают,И крабов маленьких веселые семьи,Заслышав шум, под камни убегают,Бочком ползут в пристанища свои;
И всюду между них, спокойней чем другие,Отцы «отшельники» различных форм живут:То рачки умные, засевшие в скорлупкиПогибших братьев, в даровой приют.
Лежит «отшельник», счастлив и беспечен,Лежит в песке и преспокойно ждет, —Квартирою дешевой обеспечен,А кушанье доставит море в рот.
Свой вкусный хвостик глубоко запрятав,Таращит этот рак проворные клешни...То дармоеды, феодалы моря,Невозмутимей всех других они!..
На разные случаи и смесь
После похорон Ф. М. Достоевского
И видели мы все явленье эпопеи...Библейским чем-то, средневековым,Она в четыре дня сложилась с небольшимВ спокойной ясности и красоте идеи!
И в первый день, когда ты остывалИ весть о смерти город обегала,Тревожной злобы дух недоброе шептал,И мысль людей глубоко тосковала...
Где вы, так думалось, умершие давно,Вы, вы, ответчики за раннюю кончину,Успевшие измять, убить наполовинуИ этой жизни чистое зерно!
Ваш дух тлетворный от могил забытыхДеянье темное и после вас вершит,От жил, в груди его порвавшихся, открытых,От катафалка злобно в нас глядит...
И день второй прошел. И вечер, наступая,Увидел некое большое торжество:Толпа собралась шумная, живая,Другого чествовать, поэта твоего!..Гремели песни с освещенной сцены,Звучал с нее в толпу могучий сильный стих,И шли блестевшие огнями переменыЛюдей, костюмов и картин живых...
И в это яркое и пестрое движенье,Где мягкий голос твой – назначен был звучать,Внесен был твой портрет, – как бледное виденье,Нежданной смерти ясная печать!И он возвысился со сцены – на престоле,В огнях и звуках, точно в ореоле...И веяло в сердца от этого всегоСближением того, что живо, что мертво,Рыданьем, радостью, сомненьями без счета,Всей страшной правдою «Бесов» и «Идиота»!..Тревожной злобы дух – он уставал шептать!Надеяться хотелось, верить, ждать!..