1887
Старый Гуд
Осетинское предание
«Отец, о чем это стонет метель?..»
Там, где смерть и вечный холод,Бури вой и рев лавин,Старый Гуд живет, владыкаГор, потоков и стремнин.
В ледниках за облакамиБелый снег – его постель,Черный вихрь – его одежда,Борода его – метель.
И когда он над горамиМчится, бешенством объят, —Водопады цепенеют,Скалы вечные дрожат.
Но однажды гений смерти,Этот дух враждебных сил,Одинокую пастушкуГор окрестных полюбил.
Бог стихий неукротимых,Разрушенья мрачный богЦеловал в траве весеннейЛегкий след девичьих ног.
Он хранил ее, лелеял,Баловал и на венкиЕй растил по горным кручамАлый мак и васильки.
Чтобы мягче было ножкам —Мох зеленый расстилал,На пути ее горстямиЗемлянику рассыпал.
А заблудится, бывало, —Через бешеный потокИзо льда ей перекинетОн серебряный мосток.
Сколько раз ее от смертиОн спасал, но от грехаНе сберег, – его малюткаПолюбила пастуха.
Старый Гуд не может сердцеГордой девы победить,И ревнует, и не знает,Как счастливцам отомстить.
Раз любимого ягненкаНе могли они найти,Заблудились, – ночь и вьюгаИх застали на пути.
Тьма кругом; зашли в пещеру,Разложили огонек;Озарился теплым светомИх уютный уголок.
Между тем как за стеноюВой метели все грозней,Разговор их тише, тише,Поцелуи – горячей...
Стонет Гуд, ревет от злобы, —А они за огоньком,Беззаботные, смеютсяНад ревнивым стариком.
«Будь моей!..» – Она слабеет,Отдается... Вдруг скалаСтрашно вздрогнула, и буряВсю пещеру потрясла.
Гром затих, – настала сразуТишина. Он поднял взгляд,Побледнел – и мщенье ГудаПонял, ужасом объят.
Вход пещеры был заваленГлыбой камня, и страшнаПосле бешеной метелиГробовая тишина...
Чтоб забыться на мгновенье,Он прижал ее к грудиИ шептал ей: «О подумай,Сколько счастья впереди!
Будь моей... Не бойся смерти...Старый Гуд, любовь сильнейВсех стихий твоих враждебных,Всех мучений и скорбей!»
Но прошло три дня, и голодПотушил у них в кровиТо, что вечным им казалось —Мимолетный жар любви.
Разошлись они безмолвно,Как враги, и в их очахТолько ненависть блеснулаИ животный, дикий страх.
По углам сидят, как звери,Смотрят пристально, без слов,И глаза у них сверкаютВ темноте, как у волков.
На четвертый день он тихоВстал; безумьем взор горел,Он, дрожа, как на добычуНа любовницу смотрел.
Бродит страшная улыбкаНа запекшихся губах,Нож сверкает в неподвижных,Грозно поднятых руках.
Подошел, но вдруг протяжно,Словно ведьма иль шакал,В щель стены над самым ухомСтарый Гуд захохотал.
А потом все громче, громче,Необъятней и страшнейЗагремела, бог могучий,Песня ярости твоей.
Визг и хохот, словно в пляскеМчатся тысячи бесовИ скликаются пред битвойМиллионы голосов.
Старый Гуд, кружась в метели,Опьяненный торжеством,Заливается, хохочетИ ревет сквозь вихрь и гром:
«Не меня ли ты отвергла?Что же, радуйся теперь!Посмотри-ка, полюбуйся —Твой любовник – дикий зверь!»
Но, из рук убийцы вырвав,В сердце собственное ножДева гордая вонзилаИ воскликнула: «Ты лжешь!
Я сама ему на пищуКровь и тело отдаю,Я любовью победилаСилу грозную твою!..»