XXV
Борис не лгал, не лицемерил,Он смерть предвидел; но, любя,Как будто чуда ждал, не верил,Еще обманывал себя:В нем страх в борьбе с надеждой тайной...Оставшись раз один случайно,Держась рукой за шкаф, за столИ стены, к зеркалу, пугливоОн, озираясь, подошел,И долго с жадностью пытливойСмотрел, и сам себе чужимКазался. Все, что было с ним, —
XXVI
Он понял вдруг, и, от испугаПохолодев, с тоской в очах,Печать смертельного недугаОн узнавал в своих чертах...Вдруг Ольга... «Что с тобой?..» В смущеньиОстановилась на мгновенье.Он отвернулся, покраснел.Она прочла в лице больногоВесь ужас смерти. ПосмотрелОн с недоверием сурово,К постели подошел и лег.Но все ж в очах – немой упрек...
XXVII
Смутясь, они молчали оба.Она не подымала глаз...Дыханье смерти, – холод гробаМеж них повеял в первый раз.Он с непонятным раздраженьемЗа каждым взором и движеньемСмущенной Ольги наблюдал,Но близость смерти неизбежнойЛовил намеки, избегалПорывов искренности нежной.Был рад, когда нашел предлогИ начал ссору, и не мог
XXVIII
Он победить в душе волненье:«Я от людей давно ушел,Чтоб умереть в уединенье...Вы сами видите: я зол,Жесток и мелочен... Вы правы, —Вы трудитесь для Божьей славы!Я понимаю вашу цель:Вам хочется меня заставитьПоверить в Бога. Но ужельИ полумертвого оставитьНельзя в покое? Даром силНе тратьте: я умру, как жил —
XXIX
Лишь с верой в разум!.. Вы молчите,Но вам притворство не к лицу:Я знаю, к Богу вы хотитеВернуть заблудшую овцу.Подумайте, какая мука,Когда порой вы даже звукаНе произносите, – в глазахУ вас я мысль о Боге вижу.О, этот детский глупый страхОт всей души я ненавижу!..Прошу вас, уходите прочь, —Вы мне не можете помочь!..»
ХХХ
Ее в порыве злобы бурнойОн с наслажденьем мучил, мстил,Бог весть, за что: «Уйди, мне дурно...» —Он слабым голосом молил.Она в отчаянье уходит,По городу без цели бродит;Светло; но в тусклых фонаряхВечерний газ давно желтеетВ прозрачном небе. На ветвяхДеревьев гроздьями белеетПушистый иней: он везде —И у прохожих в бороде,
XXXI
И на косматой лошаденке,На белокурых волосахБегущей в лавочку девчонки,На меховых воротниках...Скрипят полозья, мчатся санки.Кипящий сбитень и баранкиРазносит мужичок с лицомЗамерзшим, в теплых рукавицах.Веселье бодрое кругом —И в звонком воздухе, и в лицах,И в блеск розовых снеговНа кровлях сумрачных домов.
ХХХII
Уж в освещенных магазинахИ в окнах лавок овощныхМороз играет на витринахЦветами радуг ледяных.Там – масла сливочного глыбаИ замороженная рыба,Там зайцы жирные висят.Хозяек опытные взорыПленяют дичи, поросятИ овощей зеленых горы.Лазурь вечерняя темней...И снежных искр, живых огней
ХХХIII
Как будто полон воздух синий...А в сердце Ольги – тишина.Как посреди немой пустыни —Она в толпе совсем одна,Мертва, бесчувственна... ЧитаетСпокойно вывески, не знает,Куда идет. Казалось ейТакою призрачной, далекойИ непонятной жизнь людей.Душа, затихнув, спит глубоко...Но скоро бедная домойВернулась с прежнею тоской
XXXIV
И робко подошла к постели:Он бредил, на его щекахСлезинки жалкие блестели...Он с тихою мольбой в устахИ с выраженьем детской мукиК груди прижал худые руки:«Да где ж она?.. Ведь я люблю...О, как я мог!.. За что обиделГолубку бедную мою...Теперь она ушла... я видел, —Ей было горько... не придет!..»– «Я здесь! – она его зовет, —
ХХХV
Я здесь, мой милый!..» Он не слышит,Напрасно Ольга обнялаБольного; он с усильем дышит...«Она ушла, совсем ушла»...И плачет тихими слезамиИ долго мутными глазами,Ее не видя, смотрит вдаль.В лице – покорная, немаяИ безнадежная печаль...Полоска бледно-голубаяСветлеет в окнах: первый гулСтолицы слышен... Он уснул.