LV
Сережа думал: «Да, блаженны те,Кто жизнь проводят в тишине, в заботеОб урожае, в сельской простоте,В слиянии с народом и в работе.Но если верить жизни, не мечте,Но если дел искать, не грез, – увидишь сразуВ непротивленье злу пустую фразу.
LVI
…………………………………….
LVII
Толстой! Надолго ли в тебе угасСомненья дух мятежный и суровый?Увы, ты мира дряхлого не спас...Как знать, теперь, быть может, веры новойТы жаждешь сам, невидимо для нас.А веры нет и быть ее не может,И скорбь по ней нам сердце вечно гложет.
LVIII
Наш век, как ни один из всех веков,Неведомого ищет и томится,От мук изнемогает, пасть готовИ вдруг опять из порванных оковВстает непобедимый и стремится...Куда?.. навеки скрыто Божество.Погибнем мы, но не найдем его!»
LIX
Сидел он долго, долго на постели.Свеча померкла, алый свет игралВ замерзших окнах; фабрики гудели;Спешил рабочий; дым из труб вставал;С балов кареты мчались... ЗамиралДалекий колокол, и сквозь дремотуСтолица принималась за работу.
LХ
Забелин... (но героя моегоЯ позабыл представить вам, читатель:Забелиным я буду звать его).Поближе из студентов никогоНе знал он, кроме Климова. Приятель,Блондин в очках, высокий и худой,Понравился Сереже добротой.
LXI
Как истинный народник, откровеньемОн «Власть земли» Успенского считал,Не мучился, как наш герой, сомненьемИ жизнь не в поэтический кристалл,Но, как работник, трезво созерцал,Был полон нежности, любви и чувства,А между тем не понимал искусства.
LXII
Зато во всем Забелин до сих пор —Лишь дилетант, а Климов просто, смелоИ бодро примется за жизнь и дело.Хотя едва не каждый разговорПереходил у них в жестокий спор,Они вполне сошлись, как два контраста,Что в дружбе и любви бывает часто.
LХIII
Камин пылает, лампа на столе.Сережа любовался в полумгле,Как угольки просвечивали нежноСквозь тонкий пепел, и внимал небрежно,С насмешливою думой на челе,А Климов мерил комнату шагами,Курил, кричал, размахивал руками:
LXIV
«Ты – баба, эгоист!.. Твоя тоскаИ пессимизм, и жажда идеала —Вздор, сущий вздор пред скорбью мужикаО том, что нынче подать велика,А хлеб не уродился, лошадь пала!..Ты – барин... ты чужим трудом живешь,Вся жизнь твоя – бессмыслица и ложь!..
LXV
Нам, видите ли, скучно, мы не в духе...Но, Боже мой, в деревне хлеба нет!Там люди мрут от голода, как мухи,Там нужен свет, пойми, – любовь и свет!..А мы... Какая подлость!..» Но в ответСергей: «За мной весь Запад, вся наука.Там тоже – скорбь, отчаянье и мука!..
LXVI
За мной – Шекспир и Байрон...» – «Старый хлам!Есть многое важней литературы:Возьми народ, – какая свежесть там,Какая сила! Будущность культурыПринадлежит рабочим, мужикам...Эстетика – черт с нею!.. Надоела...Нам надо пользы и добра, и дела!»
LХVII
– «Ну, вот, начнется Писарев, готовТы сапоги признать важней Шекспира!..Послушай, Климов, кроме мужиков,Есть воздух, солнце, аромат цветов,Вся красота и все величье Мира!Ну, неужель и у тебя в кровиНет жажды счастья, славы и любви?..
LXVIII
Ты, впрочем, взгляд изменишь, – я уверен…А кстати вот что: в будущем годуМы кончим курс, что делать ты намерен?»– «В чиновники, конечно, не пойду!Мне кажется, способен я к труду.Учить ребят я буду в сельской школе,И, право, мне не надо лучшей доли!»
LXIX
– «Как счастлив ты! – проговорил СергейС улыбкою печальной. – Верить страстно —Вот Бoжий дар таких, как ты, людей.Какой ты цельный!.. Все в тебе так ясно...Завидую я простоте твоей...А мы... несчастные!..» – и головоюПоник на грудь он с искренней тоскою.
LXX
«Но, Климов, тех, кому недостаетПростой любви, вы не судите строго...О, жизнь в тебе ключом так мощно бьет!Ну, дай мне этой силы, ради Бога!Заставь меня поверить хоть в народ...Без веры жить нельзя!..» – Он со слезамиВзглянул и вдруг закрыл лицо руками.
LXXI
В нем было столько боли и тоски,Что, полон весь участия немого,Глядел в смущеньи Климов сквозь очки,Не выпускал из рук его рукиИ жал ее до боли, и суровоТвердил: «Дурак я!..» – И еще теснейС тех пор сошелся с Климовым Сергей.