ХХХII
Он видит: мечется седая вьюга.Но только что чрез горный перевалБайдарские ворота миновал, —Пахнуло теплое дыханье юга;В воротах снежный прах еще летал,А там, у моря, солнце уж пригрелоПодснежник трепетный с головкой белой.
XXXIII
Весна! И он взглянул с обрыва вниз:Там лавр, олива, стройный кипарис,И тихо плещет море голубое,И под январским солнцем вознеслисьДворцы Алупки в сладостном покое,Внимая вечно ропщущим волнам,И наш герой подумал: «Вера там!»
XXXIV
Над морем, в темной роще – домик белый...Он – на крыльцо. Еще в последний разПомедлил: «Неужель теперь, тотчас?..»И сердце сжалось. В дверь рукой несмелойСтучит; вошел, не поднимая глаз...В прихожей – мать. Пред ней, как виноватый,Сергей стоял, смущением объятый...
XXXV
Потом он только помнит чей-то ликВ подушке... свет сквозь спущенные шторы,Лекарства душный запах... слабый крик:«Сережа!..» – счастьем вспыхнувшие взоры...«Она!..» – узнал он, бросился, приник...«Голубчик!..» – голову ему рукамиОбняв, как мать, прижавшись к ней губами,
XXXVI
Шептала Вера: «О, побудь со мноюВот так, еще минутку, бедный мой,Хороший мальчик!..» – и его жалела, —Простила все и волосы рукойТихонько гладила... но ослабела,Сомкнулись очи, замерли слова,Упала на подушки голова.
ХХХVII
В ее чертах искал он Веры прежней...Все, все, что было с ней, он понял вдруг,Прочел всю повесть гордых, тайных мук...Чем дольше смотрит он, тем безнадежнейЕго тоска. Из жалких, слабых рукОна его руки не выпускала:«Теперь мне так легко, легко!.. Я знала,
XXXVIII
Что ты придешь когда-нибудь ко мне...Все время я томилась одиноко,Как будто в темной, страшной глубине,Где холодно и душно, как на днеПруда... а ты был там, где солнце... так далеко;Но первый луч мне в сердце горячоПроник, и хочется еще, еще...
XXXIX
О, разве мог покинуть ты родную?!Ты – мой. Одна я в жизни у тебя,Не выдумаешь деточку другую,Как ни старайся!.. Прежде для себяЛюбило сердце, мучилось, любя;Теперь ты мне, как я сама, – и силаЛюбви навеки гордость победила...»
ХL
Они твердят: «Люблю», душой, умомВсе глубже, глубже входят в это слово,Уж больше, кажется, нельзя, – потомНежданный смысл в нем открывают снова,Опять «люблю», хотят исчезнуть в нем,И чувству нет границ, и манят безднойСлова любви, как тайны ночи звездной.
XLI
А дни проходят. Миндали в садахПокрылись цветом розовым. В горахРастаял снег. Больная солнцу рада.Надежда робко светится в очах:Так вспыхивает бледная лампадаПред тем, чтобы потухнут в вечной мгле.Зазеленели травы на Яйле,
XLII
Дымились тучи на скалах Ай-Петри.В сыром овраге желтый анемонУж распустился, воздух напоенВесной, и запах моря – в теплом ветре.Перенесли больную на балкон.Она за белым парусом следилаВдали... Потом, вздохнув, чело склонила:
ХLIII
«Как хочется мне жить!..» Сергей цветовПринес, и Вера с жадностью дышалаБлагоуханьем свежих лепестковИ прятала лицо в них, и шептала:«Как хорошо!..» Он плакать был готов:Бескровный лик ее так худ и жалокСреди росой обрызганных фиалок.
XLIV
Однажды у окна они вдвоемСидели в тихий вечер. ОгонькомДрожал маяк на темном Ай-Тодоре,И в лунном свете, мягком, золотом,Едва дышало трепетное море,И лишь одна горела над землейЗвезда, непобежденная луной.
XLV
Он ей шептал: «Нам больше слов не надо.То вечное, что светится в лучахДалеких звезд – и у тебя в очахГорит и веет в душу мне отрадой,Блаженства нет вне нас, оно – в сердцах,Нельзя достичь его, понять лишь можно, —Все остальное призрачно и ложно.
XLVI
Бывало, в детстве молишься порой,И вдруг, о чем молился, позабудешь,Лишь чувствуешь младенческой душой,Что близко Бог, что Боженька с тобой,Вот тут, сейчас, и если добрым будешь,Он не уйдет: так и теперь – в моейДуше покой и счастье детских дней»...
XLVII
Они умолкли. Тишина царила.И только сердце билось; и за них,О чем они молчали, говорилаПрирода вечным шумом волн морских,Мерцаньем звезд... И Божий мир затих,Чтобы внимать, как там в ночном просторе,Про их любовь немолчно пело море.