Где камни скрыл подводный мох,Где днем и ночью ОкеанаВ глубокой бездне слышен вздох,Подобный музыке органа.
И в том, как шепчется трава,И в том, как плачет непогода,Хотел подслушать я, Природа,Твои сердечные слова!
Искал я в ропоте потоков,Искал в тиши твоих ночейЕще не понятых намеков,Твоей души, твоих речей...
Теперь ты кажешься мне сказкой,Сорренто! Север впереди...Но шепчет Юг с последней лаской:«Не уходи, не уходи!»
Слабеет моря гул прощальный,Как сонный шепот Нереид,Напев далекий и печальный:«Addio, Napoli» звучит...
1891, Неаполь
Возвращение
О, березы, даль немая,Грустные поля...Это ты, – моя родная,Бедная земля!
Непокорный сын к чужбине,К воле я ушел,Но и там в моей кручинеЯ тебя нашел.
Там у моря голубого,У чужих людейПолюбил тебя я сноваИ еще сильней.
Нет! Не может об отчизнеСердце позабыть,Край родной, мне мало жизни,Чтоб тебя любить!..
Теплый вечер догораетПолный тихих грез,Но заря не умираетМеж ветвей берез.
Милый край, с улыбкой яснойЯ умру, как жил,Только б знать, что не напрасноЯ тебя любил!
1891
Семейная идиллия
I. Вступление
Ужель нельзя писать, забыв хотя на мигПро то, как пишутся новеллы и романы,Отвергнув, наконец, условные обманыНенужных вымыслов и спутанных интриг?Ужель изобразить мне легче смерть и мукуГероев, гибнущих в невиданном бою,Чем разговор с женой и комнату мою,Унылый вид в окно и будничную скуку?А между тем из них, из этих мелочей,Забытых книгами и слишком некрасивых,Чтоб их рассказывать в строфах красноречивых,Слагается вся жизнь, простая жизнь людей.И мысль одна давно мне не дает покоя:Нельзя ли без интриг, без драмы, без герояПеренести в рассказ из жизни целикомТот маленький мирок, с которым я знаком?Мне было жаль срывать живой и благовонныйЦветок, чтоб положить в гербарий запыленный;Из недр родных полей заботливой рукойЯ вырежу его с дрожащими листами —Таким, каков он есть – с пахучею землей,И каплями росы, и влажными корнями...
II. На даче под Москвою
Бранят наш Петербург, наш Север, а меж темЧто может быть скучней деревни подмосковной!Страна фабричная: я сам не знаю, чемМне здесь противно все, – уныло, плоско, ровно...Сквозь вырубленный лес, среди бесплодных нив,По рельсам блещущим гремит локомотив.А в селах – кабаки, огромные заводы,Рабочий пьяный люд: здесь больше нет природы.И вечно к небесам возносятся клубыФабричной копоти, и силуэт трубы,Царящий надо всем, мне портит голубуюТаинственную даль, печальную, родную...Должно быть, этот край недаром угнеталНаш современный бог, могучий капитал!А между тем и здесь, в прогулке одинокой,Зайдешь, бывало, в глушь: кругом лесная мгла,Зеленый мох, грибы, мохнатая пчела,А небо меж ветвей так ясно, так глубоко,Что чувствуешь себя от всех людей вдали,В деревне под Москвой, как на краю земли.Довольно двух иль трех деревьев, чтоб понятнойНам сделалась вся жизнь природы необъятной:Так двух иль трех людей довольно, чтоб познатьВсе бездны темные души, весь мир сердечныйС его поэзией, любовью бесконечнойИ всем, чего нельзя словами рассказать...
III. Бабушка
Но приступить давно пора к моей задаче.Хотел я описать, без вымысла, однуСемью, с которой жил я некогда на даче,В деревне под Москвой. Я с бабушки начну.Когда-то и она хозяйкой домовитойИ матерью была, и любящей женой;Теперь, чужая всем, она в семье родной,Как призрак дней былых, живет почти забытой.Есть что-то строгое в чертах, как будто следНевзгод пережитых; она одета просто;Согнувшись, сгорбившись – почти такого роста,Как внучка младшая – одиннадцати лет,Не помнит бабушка, что было с ней – ни муки,Ни радости: она как в полусне живет.Сидит на сундучке и целый день от скукиЕст кашку манную да чай в прикуску пьет;Порой по комнатам чего-то ищет, бродит,Храня заботливый и недовольный вид,И, думая, что в дверь отворенную входит,У отпертых шкафов задумчиво стоит.«Куда вы, бабушка?» – кричат ей, но слепаяПредмет ощупает тихонько, не спеша,Потом уйдет, вздохнув, платок перебираяХудыми пальцами и туфлями шурша.И пахнет табачком от кацавейки длинной,От рук морщинистых, – так пахнет иногдаВ шкатулках дедовских, где многие годаТаится аромат под крышкою старинной...Порою бедная, подняв упорный взгляд,Речам живых людей с усильем долго внемлет,Ей хочется понять, но скажет невпопадИ вновь беззубым ртом жует и будто дремлет.Как малое дитя, она глядит на всехС недоумением и робостью послушной,И у нее такой бессильный, добрый смех,Просящий жалости, как будто простодушноСтарушка над собой смеется, и поройЯ думаю: зачем жила она, любила,Страдала? Где же цель всей жизни прожитой?И вот, что всех нас ждет, а впереди – могила.Осталось ей одно: с корзинкою грибов,Бывало, девочки усталые вернутся,«Где, родненькие, где?..» – на звук их голосовСлепая ощупью бредет. Они смеются,Обняв ее... Едва их голос прозвенел,Старушка ожила, и взор не так печален,Как будто золотой луч солнца заблестелНа сумрачных камнях покинутых развалин...В слепые бедные глаза, в беззубый ротГубами свежими ее целуют внучки, —Веселью нет конца, – и маленькие ручкиВ дрожащую ладонь, смеясь, она берет.И рядом с желтою, пергаментною кожейПоблекшего лица лукавый блеск в очах,И смех, и ямочки на розовых щекахМне кажутся еще прекрасней и моложе.И кротко светится бессмертная любовьВ глазах у бабушки. Так вот – чего могилаУ нас не может взять!.. И мне понятно вновь,Зачем она жила, зачем она любила.