IX. Отъезд с дачи
Осенний день. В лесу – все мертвенно и пышно:Ни томной иволги, ни зябликов не слышно.И как в дому, людьми покинутом, полнаЧего-то грустного лесная тишина.Порой волнуются дрожащие осины,И солнце заблестит, и листья зашумят,Как в летний день, но миг – и желтые вершиныВновь успокоятся и сразу замолчат.Не пролетит пчела над цветником унылым,В аллеях падают увядшие листыИ блещут в сумраке, подобно златокрылымИюльским бабочкам. Как алые цветы,Два мертвых листика трепещут и краснеютНа голых сучьях. Дождь и карканье ворон,Солома влажная на избах, небосклонТуманный... озими лишь ярко зеленеют.На даче холодно, и потолок течет,И печки скверные дымят, из окон дует,И даже булочник возить перестаетСвой хлеб, и тетенька на скуку негодует...В тревоге девочки, – в гимназию пора.Из ранца вынули учебник запыленныйСегодня свой урок твердят они с утра:Знакомый переплет, оборванный, зеленый,С воспоминанием о страшных, злых глазахУчителя, опять на них наводит страх.«Лакедемоняне в бою при Фермопилах...» —Выводит Таточка унылым голоском,Зевая, морщится и лижет языкомСвой пальчик розовый, запачканный в чернилах.Но вот уж ломовой приехал. На возуНавален всякий хлам: там сундуки, игрушки,Ногами вверх столы, матрацы и подушки,И клетка с петухом у кучера внизу,А в самой вышине, как символ дома, яркийБлистает самовар в объятьях у кухарки.И с высоты кричит она вознице: «Эй,Смотри-ка, моего корыта не разбей!»Собака, хвост поджав, должно быть, в мыслях грустных,Сидит: увы! пора голодная придет,Не будет ей костей, не будет корок вкусных.А дворник, шапку сняв, двугривенного ждет.С бутылкой молока, закупоренной тряпкой,Одета в серенький поношенный бурнус,Но с очень яркою, оранжевою шляпкой,С подвязанной щекой (осенний дачный флюс),Хлопочет тетенька и между двух картонокВ коляску бабушку старается втолкнуть.Слепая, бедная старушка, как ребенок,Покорна. Все теперь готово. С Богом – в путь!Но Даша сердится и хочет верх коляскиПоднять: «Что если дождь? не думает никтоО детях!..» В шарфы, плэд, потом башлык, пальтоОна их кутает. Им душно: только глазкиБлестят... Поехали. Уж церковь – за холмом,Вот роща, где грибов так много, вот паром...Вдруг тетенька кричит в отчаянье: «Забыла!..Ах, Боже мой, назад!.. Забыла башмаки!..Я сбегаю: ведь здесь – недолго... пустяки!..»Но Даша, полная воинственного пыла,Вступает в спор, – она ликует больше всех,Злорадствуя... И крик, и шум, и общий смех...С улыбкой Таточка на все глядит практично,И ей на даче ли, в Москве ли – безразлично.Из хрестоматии французской наизустьТвердит она урок. А Нате жаль природы,Прогулок и грибов, и солнца, и свободы!В задумчивом лице – недоуменье, грусть,Как будто бы вопрос, зачем в глубокой думеТак сумрачен и тих – там, на краю небес —Волшебно-золотой и все же мертвый лес,Зачем уныние – в поблекшем поле, в шумеОсенних непогод, и в тучах, и во всем?..Сердечко бедное в ней чутко встрепенулось, —Кто знает, может быть, предчувствие проснулосьТого великого, что смертью мы зовем?..
Х. Читателю
Мне страшно на лицо читателя взглянуть:«Где собственно герой, завязка, в чем же суть?И как печатают серьезные журналыПодобный вздор!.. Какой упадок небывалый!..»Минутку погоди, мой строгий судия,Не горячись: ты прав! Мы – слабы, мы – ничтожны.Все эти новые поэмы – невозможны;В них скука царствует! Но разве жизнь твоя,Читатель, веселей? Ты умываешь рукиВо всем, но кто, скажи, виновник этой скуки,Упадка, пошлости и прозы наших дней?Ты ропщешь, а меж тем всю жизнь тебя нималоРодной поэзии судьба не занимала.Что книги!.. Для тебя отрадней и милейПартнер за карточным столом, да оперетка!Ты любишь фельетон забавный пробежать,И если шуточка довольно зла и метка,Привык ты гаэру газетному прощатьВсю пошлость. Ты не прочь от модного скандала,И надо дерзким быть, чтоб угождать тебе...Но что ты любишь? Чем душа твоя страдала?Когда ты жертвовал, кому, в какой борьбе?..С умом расчетливым, с душой неверной, зыбкой,И с этой вечною, болезненной тоской,И с этой мертвою, скептической улыбкой, —Вот он, наш судия, читатель дорогой!..Смотри: мы – казнь твоя, мы – образ твой. Меж намиЕсть непонятная, невидимая связь.Ты знаешь: до сих пор она не порвалась, —О, слишком крепкими мы связаны цепями!Тебя не трогает наш робкий, бедный стих, —Что делать? Видишь сам: наш мир угрюм и тесен,Не требуй же от нас могучих, вольных песен, —Они – не для тебя, ты недостоин их!Теперь расстанемся... Но, кажется, с дорогиЯ сбился и зашел Бог весть куда. СейчасЯ кончу. Вот – вся мысль поэмы. В эпилогеЯ повторяю то, чем начал мой рассказ.