На горном пастбище, меж сосен оголенных,Сквозь голубую тень,Мне явится, с крестом среди рогов склоненных,Таинственный олень.
Ты вскрикнешь радостно; в свои надежды веря,Ты сделаешь мне знак;И будет озарен крестом лесного зверяВдруг отступивший мрак.
Расслышу с грустью я, как ты, клонясь всем телом,Прошепчешь мне: молись!Я руку подыму с привычным самострелом...Стрела взовьется ввысь...
Вдруг пропадет олень; со стоном безнадежнымИсчезнешь ты; а яОстанусь, как всегда, спокойным и мятежным,Ответный вздох тая.
7 января 1910
Кошмар
Эту женщину я раз единый видел.Мне всегда казалось: было то во сне.Я ее любил; потом возненавидел;Вновь ее увидеть не придется мне.
С ней вдвоем мы были где-то на концерте,Сближенные странно радостной мечтой.Звуки ясно пели о блаженстве смерти,О стране, где сумрак, тайна и покой.
Кончилась соната. Мы перебежалиЯркий блеск фойе и залы тихой мглы.Промелькнули лестниц темные спирали,Нижних переходов своды и углы.
Наконец, пред дверью, почернелой, низкой,Словно сговорившись, стали мы вдвоем.Кто-то мне твердил, что цель исканий близко.Задыхаясь, тихо, я сказал: «умрем!»
Женщина поспешно дверь открыла. СмутноОзарились глуби сумрачных углов.Комната была пустой и неприютной,У стены направо высился альков.
И движеньем быстрым, – делая мне знакиСледовать за нею, – женщина вошла,Распустила косы, хохоча во мраке,На постель припав, любовника ждала.
Раненное больно, сердце вдруг упало.Помню вновь проходы, отблеск на стене...Я вернулся к людям, к свету, к шуму зала.Мне всегда казалось; было то во сне.
Январь 1910
Бессонница
Луна стоит над призрачной горой;Неверным светом залита окрестность^Ряд кипарисов вытянулся в строй;Их тени побежали в неизвестность.Она проснулась и глядит в окно...Ах, в полночь всё странней и идеальней!Как давит бедра это полотно,Как мало воздуха в знакомой спальне!Она молчит, и всё молчит вокруг,Портьеры, дверь, раздвинутые ставни.И рядом спит ее привычный друг,Знакомый, преданный, любовник давний.Он рядом спит. Чернеет бородаИ круг кудрей на наволочке белой.Он равномерно дышит, как всегда;Под простыней простерто прямо тело.Луна стоит. Луна ее зоветВ холодные, в свободные пространства.В окно струится свет, и свет поетО тайной радости непостоянства...Встать и бежать... Бежать в лучах луны,По зелени, росистой, изумрудной,На выси гор, чтоб сесть в тени сосны,И плакать, плакать в тишине безлюдной!Под простыней тревожно дышит грудь,Мечты влекутся в даль и в неизвестность...Луна плывет и льет живую ртутьНа сонную, безмолвную окрестность.
10 января 1910
Радостный миг
...тот радостный миг,
Как тебя умолил я, несчастный палач!
Когда, счастливый, я уснул, она, —Я знаю, – молча села на постели.От ласк недавних у нее горелиЛицо, и грудь, и шея. ТишинаЕще таила отзвук наших вскриков,И терпкий запах двух усталых телДразнил дыханье. Лунных, легких бликовЛежали пятна на полу, и белБыл дорассветный сумрак узкой спальной.И женщина, во тьме лицо клоня,Усмешкой искаженное страдальной,Смотрела долго, долго на меня,Припоминая наш восторг минутный...И чуждо было ей мое лицо,И мысли были спутаны и смутны.Но вдруг, с руки венчальное кольцоСорвав, швырнула прочь, упала рядом,Сжимая зубы, подавляя плач,Рыдая глухо... Но, с закрытым взглядом,Я был простерт во сне, немой палач.И снилось мне, что мы еще сжимаемВ объятиях друг друга, что постельНам кажется вновь сотворенным раем,Что мы летим, летим, и близко цель...И в свете утреннем, когда все краскиБесстыдно явственны, ее лицаНе понял я: печати слез иль ласкиВкруг глаз ее два сумрачных кольца?
1910—1911
Неизъяснимы наслажденья
Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья.
Демон самоубийства
И кто, в избытке ощущений,
Когда кипит и стынет кровь,
Не ведал ваших искушений,
Самоубийство и любовь!
Своей улыбкой, странно-длительной,Глубокой тенью черных глазОн часто, юноша пленительный,Обворожает, скорбных, нас.