Насыться миром и свободой,Как раньше делом и борьбой, —И зимний сон, как всей природой,Пусть долго властвует тобой!
С лицом и ясным и суровымУдары снежных вихрей встреть,Чтоб иль воскреснуть с майским зовом,Иль в неге сладкой умереть!
8 октября 1909
Зерно
Лежу в земле, и сон мой смутен...В открытом поле надо мнойГуляет, волен а беспутен,Январский ветер ледяной,
Когда стихает ярость бури,Я знаю: звезд лучистый взорГлядит с темнеющей лазуриНа снежный мертвенный простор.
Порой во сне, сквозь толщь земную,Как из другого мира зов,Я глухо слышу, жутко чуюВой голодающих волков.
И бредом кажется былое,Когда под солнечным лучомКачалось поле золотое,И я был каплей в море том.
Иль день, когда осенней нивойШел бодрый сеятель, и мыВо гроб ложились, терпеливоЖдать торжествующей зимы.
Лежу в могиле, умираю,Молчанье, мрак со всех сторон...И всё трудней мне верить маю,И всё страшней мой черный сон...
11 ноября 1909
* * *
Цветок засохший, душа моя!Мы снова двое – ты и я.
Морская рыба на песке.Рот открыт в предсмертной тоске.
Возможно биться, нельзя дышать...Над тихим морем – благодать.
Над тихим морем – пустота:Ни дыма, ни паруса, ни креста.
Солнечный свет отражает волна,Солнечный луч не достигает дна.
Солнечный свет беспощаден и жгуч...Не было, нет, и не будет туч.
Беспощаден и жгуч под солнцем песок.Рыбе томиться недолгий срок.
Цветок засохший, душа моя!Мы снова двое – ты и я.
<1911>
* * *
Тяжела, бесцветна и пустаНадмогильная плита.
Имя стерто, даже рыжий мохИскривился и засох.
Маргаритки беленький цветокДоживает краткий срок.
Ива наклонила на скамьюТень дрожащую свою,
Шелестом старается сказатьПроходящему; «Присядь!»
Вдалеке, за серебром ракит,Серебро реки блестит.
Сзади – старой церкви вышина,В землю вросшая стена.
Над травой немеющих могилВетер веял, и застыл.
Застывая, прошептал в тени:«Были бури. Сон настал. Усни!»
<1911>
* * *
Мечты любимые, заветные мечты,Виденья радости – и красоты!
Вы спите, нежные, в расписанных гробах,Нетленные, прекрасные, но прах.
От ветра и лучей, в молчаньи пирамид,Таимы, – вы храните прежний вид.
И только я один, по лестнице крутой,Схожу порой в молитвенный покой.
Вы, неподвижные, встречаете меняУлыбкой прежде нежившего дня.
Вы мне, безмолвные, спокойствием своим,Вновь говорите: «Рай недостижим!»
И долго я смотрю на давние черты,Мечты заветные, мои мечты!
И, скорбно уходя, я запираю дверь,Храня мой склеп надежд, мой склеп потерь.
Едва коснется день прекрасного лица,Все станет пепл пред взором пришлеца.
Мой потаенный храм, мой мир былых годов,Всё станет – ряд расписанных гробов.
Пусть жизнь зовет, шумит, пусть новый вьется стяг.Я вас храню. Вас не увидит враг.
1910—1911
Родные степи
Вновь
Я вижу вас, родные степи,
Моя начальная любовь.
По меже
Как ясно, как ласково небо!Как радостно реют стрижиВкруг церкви Бориса и Глеба!
По горбику тесной межиИду, и дышу ароматомИ мяты, и зреющей ржи.
За полем усатым, не сжатымКосами стучат косари.День медлит пред ярким закатом...
Душа, насладись и умри!Всё это так странно знакомо,Как сон, что ласкал до зари.
Итак, я вернулся, я – дома?Так здравствуй, июльская тишь,И ты, полевая истома,
Убогость соломенных крышИ полосы желтого хлеба!Со свистом проносится стриж
Вкруг церкви Бориса и Глеба.
1910
Белкино
* * *
В полях забытые усадьбыСвой давний дозирают сон.И церкви сельские, простыеЗабыли про былые свадьбы,Про роскошь барских похорон.
Дряхлеют парки вековыеС аллеями душистых лип.Над прудом, где гниют беседки,В тиши, в часы вечеровые,Лишь выпи слышен зыбкий всхлип.