Б саду блестит на ветках иней,Льды дремлют в грезах чистоты.Ряд фолиантов; Кант и Плиний;Узоры цифр; бумаг листы...Пусть день за днем – ряд строгих скиний,Мысль ширит мощное крыло...Познав, что есть, что быть могло,Ты ниц упал, жрец, пред святыней?
Восторгов миг и миг уныний! —Вас вяжут в круг одной мечты!Всё – прах. Одно лишь важно: тыУпал ли ниц, жрец, пред святыней?
1916
Вечерние пеоны
По широкому простору предвечерней синевыЗасияли, заблистали начертания созвездий,И росинки задрожали по извилинам травыПод зелеными огнями на задвинутом разъезде.
Ты мелькнула, проскользнула, подошла и замерла...И я видел, в полусвете, ослепительном и белом,Как тревожно, осторожно ты поникла и леглаНа протянутые рельсы странно вытянутым телом.
Все дышало, опьянялось наступлением весныПод магическим мерцаньем углубленного простора,Но роптанье нарушало неподвижность тишины,И зловеще возвышались разветвленья семафора.
И вонзался, и впивался неисчисленностью жал,Доходя из отдаленья, ровно-вымеренный грохот,Словно где-то, в океане, океан зарокотал,Словно демоны сдавили свой невыдержанный хохот.
И два глаза, вырастая, словно молнии, прожгли,И два глаза словно душу перерезали с разбега...А Медведица сияла, непорочная, вдали,И травинок трепетала опьянительная нега.
Римляне в Китае
166 г. Н. А.
Все улицы полны народом,Бегут и торговцы и воины...Лишь там, где дворец, перед входомПрибои толпы успокоены.
В столице Срединного ЦарстваПрибывших из-за моря чествуют.Со свитой послы государстваДалекого медленно шествуют.
Вдоль лестниц до самой вершиныСверкают стоцветные фонарики;Стоят наверху мандарины,Качая почетные шарики;
По стенам – дракон над драконом,Причудливо свитые в кольчики;Смеются серебряным звономИз всех уголков колокольчики;
Там – золото, перлы, алмазы;Там – лики, страшнее, чем фурии;И высятся странные вазы,Роскошней, чем вазы Этрурии.
Послы, величавы и строги,Приблизились к трону заветному;Их длинные белые тогиБлистают меж блеска стоцветного...
<1916>
* * *
В том сером доме, в этом переулке,Когда мне было двенадцать лет,Мы играли, по воскресеньям, в жмурки:Две девочки, я и хмурый кадет.Нам было по-детски весело;Когда же сумрак разливал свою муть,Мы в старые кресла, —Отдохнуть, —Садились по двое:Я и Манечка,Он и Танечка, —Создание кроткое...И мы в темноте целовались...Какой анализСумеет решить:Можно ли в двенадцать лет – любить?В тихом светеБелеет окно.И, быть может, другие детиТам играют, как мы – давно!И поцелуи,Как струиТысячелетий,Плывут,Обращаясь во всплескиМинут...До последних им плыть мгновенийЗемли...За окном, к занавеске,Вот две тениПодошли.
15 февраля 1917
* * *
Еще недолгий срок тебе рыдать, река,В оковах ледяных безжизненной зимы!Вот-вот уже весна спешит издалека —И твой умолкнет плач, ты выйдешь из тюрьмы!
Освобожденная от роковых оков,Ты смело зазвенишь в зеленых берегах,Тогда на песнь твою, на твой свободный зов,Свободно отзвуки откликнутся в лесах.
И майская лазурь, без тучки, вся в огне,С улыбкой, над тобой заблещет с высоты,А солнце по твоей сверкающей волнеРазбросит дивные волшебные цветы.
Прохладный, утренний, весенний ветерокТвою безгрешную взволнует нежно грудь,И, скромно, лилия, невинности цветок,Наклонится к тебе, чтоб в лоно вод взглянуть!
Еще недолгий срок тебе рыдать, река,В оковах ледяных безжизненной зимы!Вот-вот уже весна спешит издалека —И вновь свободна ты, и нет твоей тюрьмы!
1917
После неудачи
Надежды рухнули, как строй картонных домиков;Желанья стелются, как с тусклых углей дым...Мечты любимые, сонм трагиков и комиков,Поспешно, в уголке, с лица стирают грим.
Душа затемнена, – пустой партер без зрителей!Огни погашены, накинуты чехлы...Статисты скромные, недавние воители,Торопятся к дверям, мелькнув на миг из мглы.