Проходит день, и вечер наступаяЗажег везде лампады и свечи.Уже Монах, с главы клобук снимая,Ложился спать. – Но только что лучиЛуна с небес в окно его пустилаИ юбку вдруг на лавке осветила,Зажмурился встревоженный МонахИ, чтоб не впасть кой-как во искушенье,Хотел уже на век лишиться зренья,Лишь только бы на юбку не смотреть.Старик кряхтя на бок перевернулсяИ в простыню тепленько завернулся,Сомкнул глаза, заснул и стал храпеть.
Тот час Молок вдруг в муху превратилсяИ полетел жужжать вокруг него.Летал, летал, по комнате кружилсяИ на нос сел монаха моего.Панкратья вновь он соблазнять пустил.Монах храпит и чудный видит сон.
Казалося ему, что средь долины,Между цветов, стоит под миртом он,Вокруг него Сатиров, Фавнов сонм.Иной смеясь льет в кубок пенны вины;Зеленый плющ на черных волосах,И виноград на голове висящий,И легкий фирз, у ног его лежащий, —Всё говорит, что вечно-юный Вакх,Веселья бог, сатира покровитель.Другой, надув пастушечью свирель,Поет любовь, и сердца повелительОдушевлял его веселу трель.Под липами там пляшут хороводомТолпы детей и юношей, и дев.А далее, ветвей под темным сводом,В густой тени развесистых дерев,На ложе роз, любовью распаленны,Чуть-чуть дыша, весельем истощенны,Средь радостей и сладостных прохлад,Обнявшися любовники лежат.
Монах на всё взирал смятенным окомТо на стакан он взоры обращал,То на девиц глядел чернец со вздохом,Плешивый лоб с досадою чесал —Стоя, как пень, и рот в сажень разинув.И вдруг, в душе почувствовав куражИ на бекрень взъярясь клобук надвину:.В зеленый лес, как бело-усый паж,Как легкий конь, за девкою погнался.
Быстрей орла, быстрее звука лирПрелестница летела, как зефир.Но наш Монах Эол пред ней казался,Без отдыха за новой Дафной гнался.«Не дам, – ворчал, – я промаха в кольцо».Но леший вдруг, мелькнув из-за кусточка,Панкратья хвать юбчонкою в лицо.И вдруг исчез приятный вид лесочка.Ручья, холмов и Нимф не видит он,Уж Фавнов нет, вспорхнул и Купидон,И нет следа красоточки прелестной.Монах один в степи глухой, безвестной,Нахмуря взор; темнеет небосклон,Вдруг грянул гром, монаха поражает —Панкратий: «Ах!..», и вдруг проснулся он.
Смущенный взор он всюду обращает:На небесах, как яхонты, горя,Уже восток румянила заря.И юбки нет. – Панкратий встал, умылсяИ, помолясь, он плакать сильно стал,Сел под окно и горько горевал."Ах! – думал он, – почто ты прогневился?Чем виноват, владыко, пред тобой?Как грешником, вертит нечистый мной.Хочу не спать, хочу тебе молиться,Возьму псалтирь, а тут и юбку вдруг.Хочу вздремать и ночью сном забыться,Что ж снится мне? смущается мой дух.Услышь мое усердное моленье,Не дай мне впасть, господь, во искушенье!"Услышал бог молитвы старика,И ум его в минуту просветился.Из бедного седого простякаПанкратий вдруг в Невтоны претворился.Обдумывал, смотрел, сличал, смекнулИ в радости свой опрокинул стул.И, как мудрец, кем Сиракуз спасался,По улице бежавший бос и гол,Открытием своим он восхищалсяИ громко всем кричал: «нашел! нашел!»"Ну! – думал он, – от бесов и юбчонкиИзбавлюсь я – и милые девчонкиУже меня во сне не соблазнят.Я заживу опять монах монахом,Я стану ждать последний час со страхомИ с верою, и всё пойдет на лад".Так мыслил он – и очень ошибался.Могущий Рок, вселенной Господин,Панкратием, как куклой, забавлялся.
Монах водой наполнил свой кувшин,Забормотал над ним слова молитвыИ был готов на грозны ада битвы.Ждет юбки он – с своей же стороныНечистый дух весь день был на работеИ весь в жару, в грязи, в пыли и потеПредупредить спешил восход луны.
Песнь третия
Пойманный бес
Ах, отчего мне дивная природаКорреджио искусства не дала?Тогда б в число Парнасского народаЛихая страсть меня не занесла.Чернилами я не марал бы пальцы,Не засорял бумагою чердак,И за бюро, как девица за пяльцы,Стихи писать не сел бы я никак.Я кисти б взял бестрепетной рукоюИ, выпив вмиг шампанского стакан,Трудиться б стал я с жаркой головою,Как Цициан иль пламенный Албан.Представил бы все прелести Натальи,На полну грудь спустил бы прядь волос,Вкруг головы венок душистых роз,Вкруг милых ног одежду резвей Тальи,Стан обхватил Киприды б пояс злат.И кистью б был счастливей я стократ!
Иль краски б взял Вернета иль Пуссина;Волной реки струилась бы холстина;На небосклон палящих, южных странВозведши ночь с задумчивой луною,Представил бы над серою скалою,Вкруг коей бьет шумящий океан,Высокие, покрыты мохом стены;И там в волнах, где дышет ветерок,На серебре, вкруг скал блестящей пены,Зефирами колеблемый челнок.Нарисовал бы в нем я Кантемиру,Ее красы… и рад бы бросить лиру,От чистых муз навеки удалясь.Но Рубенсом на свет я не родился,Не рисовать, я рифмы плесть пустился.М<артынов> пусть пленяет кистью нас,А я – я вновь взмостился на Парнас.Исполнившись иройскою отвагой,Опять беру чернильницу с бумагойИ стану вновь я песни продолжать.