Суровый славянин, я слез не проливал,Но понимаю их; изгнанник самовольный,И светом, и собой, и жизнью недовольный,С душой задумчивой я ныне посетилСтрану, где грустный век ты некогда влачил.Здесь, оживив тобой мечты воображенья,Я повторил твои, Овидий, песнопеньяИ их печальные картины поверял;Но взор обманутым мечтаньям изменял.Изгнание твое пленяло в тайне очи,Привыкшие к снегам угрюмой полуночи.Здесь долго светится небесная лазурь;Здесь кратко царствует жестокость зимних бурь.На скифских берегах переселенец новый,Сын юга, виноград блистает пурпуровый.Уж пасмурный декабрь на русские лугаСлоями расстилал пушистые снега;Зима дышала там – а с вешней теплотоюЗдесь солнце ясное катилось надо мною;Младою зеленью пестрел увядший луг;Свободные поля взрывал уж ранний плуг:Чуть веял ветерок, под вечер холодея;Едва прозрачный лед над озером тускнея,Кристаллом покрывал недвижные струи.Я вспомнил опыты несмелые твои.Сей день, замечанный крылатым вдохновеньем.Когда ты в первый раз вверял с недоуменьемШаги свои волнам, окованным зимой…И по льду новому, казалось, предо мнойСкользила тень твоя, и жалобные звукиНеслися издали, как томный стон разлуки.
Утешься; не увял Овидиев венец!Увы, среди толпы затерянный певец,Безвестен буду я для новых поколений,И, жертва темная, умрет мой слабый генийС печальной жизнию, с минутною молвой…Но если обо мне потомок поздний мойУзнав, придет искать в стране сей отдаленнойБлиз праха славного мой след уединенный —Брегов забвения оставя хладну сень,К нему слетит моя признательная тень,И будет мило мне его воспоминанье.Да сохранится же заветное преданье:Как ты, враждующей покорствуя судьбе,Не славой – участью я равен был тебе.Здесь, лирой северной пустыни оглашая,Скитался я в те дни, как на брега ДунаяВеликодушный грек свободу вызывал,И ни единый друг мне в мире не внимал;Но чуждые холмы, поля и рощи сонны,И музы мирные мне были благосклонны.
Приметы
Старайся наблюдать различные приметы:Пастух и земледел в младенческие леты,Взглянув на небеса, на западную тень,Умеют уж предречь и ветр, и ясный день,И майские дожди, младых полей отраду,И мразов ранний хлад, опасный винограду.Так, если лебеди, на лоне тихих водПлескаясь вечером, окличут твой приход,Иль солнце яркое зайдет в печальны тучи,Знай: завтра сонных дев разбудит дождь ревучий,Иль бьющий в окны град – а ранний селянин,Готовясь уж косить высокой злак долин,Услыша бури шум, не выдит на работуИ погрузится вновь в ленивую дремоту.
<На Каченовского.>
Клеветник без дарованья,Палок ищет он чутьем,А дневного пропитаньяЕжемесячным враньем.
Кокетке
[И вы поверить мне могли.Как простодушная Аньеса?В каком романе вы нашли,Чтоб умер от любви повеса?]Послушайте: вам тридцать лет,Да, тридцать лет – немногим боле.Мне за двадцать; я видел свет,Кружился долго в нем на воле;Уж клятвы, слезы мне смешны;Проказы утомить успели;Вам также с вашей стороныИзмены верно надоели;Остепенясь, мы охладели,Не к стати нам учиться вновь.Мы знаем: вечная любовьЖивет едва ли три недели.С начала были мы друзья,Но скука, случай, муж ревнивый…Безумным притворился я,И притворились вы стыдливой,Мы поклялись… потом… увы!Потом забыли клятву нашу;Клеона полюбили вы,А я наперсницу Наташу.Мы разошлись; до этих порВсё хорошо, благопристойно,Могли б мы жить без дальних ссорОпять и дружно и спокойно;[Но нет! сегодня поутруВы вдруг в трагическом жаруСедую воскресили древность —Вы проповедуете вновьПокойных рыцарей любовь,Учтивый жар и грусть и ревность.Помилуйте – нет, право нет.Я не дитя, хоть и поэт.]Когда мы клонимся к закату,Оставим юный пыл страстей —Вы старшей дочери своей,Я своему меньшому брату:Им можно с жизнию шалитьИ слезы впредь себе готовить;Еще пристало им любить,А нам уже пора злословить.
Эпиграмма <На А. А. Давыдову.>
Оставя честь судьбе на произвол,<Давыдова> <?>, живая жертва фурий.От малых лет любила чуждый пол.И вдруг беда! казнит ее Меркурий,Раскаяться приходит ей пора,Она лежит, глаз пухнет по немногу,Вдруг лопнул он; что ж дама? – "Слава богуВсё к лучшему: вот новая дыра!"