— Прямо-таки отчет об успеваемости, — заметил Ломакс.
Драпински показал рукой на один из графиков. Пересекающиеся линии напоминали большое насекомое. При ближайшем рассмотрении Ломакс увидел, что это генетическая карта. Линии связывали гаметы бабушек, дедушек, родителей и детей. Сбоку объяснялся смысл эксперимента.
— Это сделала Гейл? — спросил Ломакс.
Драпински кивнул.
Ломакс никак не ожидал подобного.
— Правда?
— Разумеется. — Драпински наслаждался изумлением Ломакса. — Это работа по изучению способа передачи наследственной красно-зеленой слепоты. Триста семей на протяжении трех поколений. К сожалению, исследование основывалось только на опросах, поэтому контрольный тест показал вероятность в шестьдесят пять процентов. Подробности эксперимента приведены в приложении. Исследование доказывает, что аллель цветной слепоты передается по наследству и зависит от пола…
График усложнялся. Ломакс заметил слова «цель, способ, результат, вывод». Он рассматривал почерк. Мелкий, все буквы написаны с одинаковым наклоном. Аккуратный. И форма, и содержание свидетельствовали о научном складе ума.
— Триста семей. Она проделала большую работу, — сказал Драпински. — Гейл заставляла меня раздавать опросные листы на собраниях родительского комитета. Родители заполняли, ученики — почти никогда.
— Ее привлекала генетика?
— Для талантливого ученика генетика — чистое наслаждение. На уровне школы в генетике есть своя стройная логика. Наверное, Гейл испытывала интерес к генетике из-за своей матери.
Ломакс помедлил.
— Вы встречались с ее матерью?
— Вы многого не знаете о Гейл. Ее мать умерла, когда Гейл была совсем ребенком. Трагично. Гейл всегда переживала, что болезнь, убившая ее мать, передается по наследству.
— Это она вам сказала?
— На годовщину смерти матери она надевала в школу бриллиантовую брошку. Гейл всегда боялась, что ее украдут, но все знали, по какому поводу надета брошка, и не трогали ее. Это единственная память, которая осталась у Гейл от матери.
Ломакс присел.
— Почему она проводила перемены здесь, а не вместе с друзьями-одноклассниками?
— Возможно, у нее не было друзей. Возможно, именно я был ее другом.
— Вы?
— Отчасти.
Драпински завершил разделение мух по кучкам. Высыпал одну из них в банку. Затем написал на листке бумаги: «Чистые» — и, засунув листок внутрь банки, плотно закрыл ее.
— Вы женаты?
— Да.
— Давно?
— Одиннадцать лет. Отвечаю на следующий вопрос — детей нет.
— В вашей дружбе с Гейл было что-нибудь… необычное?
— Да.
— Вы часто оставались с ней наедине?
— Вы хотите сказать, что это неестественно? Но Гейл была не такая, как все.
— Почему?
Впервые Драпински посмотрел прямо в глаза Ломаксу.
— Послушайте, — сказал он, — у нас не было сексуальных отношений. Но я любил ее. В школе полно богатеньких деток. Они считают, что именно им принадлежит весь мир. Некоторые девушки почти взрослые, сексуально зрелые. Этакие красотки…
Он замолчал. Ломакс подумал о Мэри Бет, Джине и Келли Энн.
— То есть я хочу сказать, что здесь порой бывает настоящий показ мод. Так вот, эти девицы меня нисколько не интересуют. Мне нравятся подростки, которые умеют смущаться, у которых полно вопросов, они все время совершают ошибки, постоянно испытывают неуверенность в себе. Вот такой и была Гейл.
— Почему?
— Почему они мне нравятся? — На мгновение Драпински показался Ломаксу уязвленным. — Наверное, я и сам задержался в этом возрасте. Обычно моя жена так и говорит.
— Работы Гейл кажутся вполне зрелыми, — заметил Ломакс. Он все еще находился под впечатлением графика, висящего на стене.
— Интеллектуально она была вполне зрелой.
— Интересно, почему она подружилась именно со своим учителем?
— В этом не было ничего сексуального, — повторил Драпински.
— Ну а о чем вы, к примеру, говорили?
— Жена часто называет меня Департаментом бесполезной информации. Меня интересует все на свете. И Гейл была такой же.
— Ну, например?
Драпински нетерпеливо вздохнул.