— Спасибо, папа. Иди спать, — повторил Джеферсон.
— Хорошо, — сказал Хомер, — я пойду спать, но вряд ли усну, так что если вам что-нибудь понадобится…
Он поставил на заваленный бумагами стол пакет с письмами. Пакет выглядел тонким.
— Еще почта, — сказал Хомер.
Они слышали, как он бродит по комнатам. Наконец дверь щелкнула, и наступила тишина.
— Он переживает по поводу выступления в суде, — объяснил Джеферсон.
Когда покончили с вычислениями, Ломакс обратился к последним страницам распечатки:
— Ваши выводы неплохи, но слишком категоричны. Вы вольны придерживаться одной теории, но сначала должны изучить все альтернативные, и если решили не принимать во внимание некоторые данные, сначала объясните почему. Даже если вы уверены в своей правоте, нельзя не допускать возможности, что кто-то другой тоже окажется прав. Вам следует также включить некоторые последние данные. В январе в «Астрофизическом обозрении» публиковалась статья из Чили о скорости красного смещения. Я выписал для вас несколько абзацев. Это просто краткое изложение, и вам не обязательно вставлять его дословно, но можете сослаться на него.
Джеферсон поблагодарил.
— Прочтете?
Юноша кивнул и принялся читать. Он выглядел моложе и худее, чем Ломакс запомнил с прошлой встречи. От напряжения лицо осунулось, под глазами залегли круги. Внезапно Ломакс почувствовал тревогу.
— Джеферсон, вы не больны? — спросил он.
Юноша поднял глаза. В первое мгновение он изобразил удивление, но когда понял, что Ломакс действительно беспокоится, выражение лица изменилось. Несмотря на то что Джеферсон пытался бороться с собой, лицо его сморщилось, рот исказился, веки закрылись, а по щекам потекли слезы, капая на бумаги. Он достал платок и высморкался. Ломакс положил руку ему на плечо, и это простое сочувственное движение, вместо того чтобы успокоить Джеферсона, заставило его затрястись от рыданий. Он уронил голову и закрыл глаза, плечи и спина содрогались. Юноша всхлипывал в полном молчании.
Когда он перестал плакать, то, как Ломакс и предполагал, начал извиняться. Они тихо заговорили. Ломакс гадал, сколько раз Джеферсон вот так же тихо плакал в своей комнате, стараясь не разбудить отца.
— Не извиняйтесь, просто расскажите, в чем дело. Экзамены?
Джеферсон живо замотал головой. Ломакс ждал, когда он заговорит.
— Я так несчастен, — произнес Джеферсон, снова высморкавшись. — Я… я тоскую по ней.
И снова залился слезами. Ломакс решил, что юноша говорит о несчастной любви, хотя он мог иметь в виду и собственную мать, так как в квартире явно не было женщин. Он ждал, пока Джеферсон выплачется.
— О ком вы тоскуете, Джеферсон? — осторожно спросил он.
— Гейл!.. — прорыдал юноша.
Ломакс вздохнул. Он даже не удивился. Ломакс устал удивляться собственной слепоте и недогадливости.
— Наверное, за эти месяцы я впервые произнес ее имя вслух, — прошептал Джеферсон.
— Гейл, Гейл, Гейл, — сказал Ломакс.
— Гейл, Гейл, Гейл, — эхом повторил Джеферсон. Он всхлипнул. — Я держался, пока не появились вы и мы не пошли в ее квартиру.
— А мне тогда показалось, что вы очутились там впервые.
— Я хотел, чтобы вы так подумали. Но я не врал. Со времени убийства я не заходил туда. А до ее отъезда во Францию бывал там миллионы раз. А теперь вот они арестовали Джулию, скоро будет суд, и по телевизору все время показывают ее…
На сей раз юноше удалось удержаться от слез. Ломакс заметил, с какой фамильярностью Джеферсон упомянул имя Джулии.
— Вы хорошо знали Гейл?
Джеферсон поднял глаза — в них застыли слезы.
— Очень хорошо, — сказал он.
— Вы были близкими друзьями.
— Друзьями, приятелями. Я никогда не был уверен, кем являюсь для нее.
— Вы спали с ней?
Слезы потекли из глаз Джеферсона.
— Я не сопляк, — сказал он. — Просто не могу остановиться. Наверное, вы считаете меня слизняком.
— Нет.
Джеферсон рассказал Ломаксу, что впервые увидел Гейл, когда она въезжала в дом. Поначалу они не замечали друг друга. У Джеферсона была симпатичная подружка, которая училась на историческом. Постепенно они с Гейл стали друзьями. Подружка Джеферсона познакомилась с одним теологом и оставила его. Гейл и Джеферсон переспали. Это было необыкновенно.
— Профессор, это невероятно. Потрясающе. Я поднимался к ней каждый день, если Гейл пускала меня. Если бы она позволила, я бросил бы университет и все дни напролет занимался с ней любовью.
— Ого, — с завистью заметил Ломакс.
Джеферсон прошептал:
— После ее смерти я пошел к проститутке. Я решил, что больше никогда не испытаю того, что испытывал с Гейл. Я почти тронулся умом.