Худое лицо прелата смягчилось.
– Дорогая Од, провидение проявило великодушие, позволив нам встретиться. Все в вас меня очаровывает, даже в самые тяжелые минуты.
– Провидение, безусловно, проявило ко мне великодушие, когда спасло меня с вашей помощью от костра или веревки, – игривым тоном согласилась Од.
Несмотря на признание архиепископа и веселье, которое она старательно изображала, чтобы отвлечь своего старого друга от мрачных мыслей, мадам де Нейра чувствовала некое смятение. Смятение, которое она хорошо знала. Одна из граней ее характера оставалась загадкой для прелата, которого вот уже много лет терзали угрызения совести. Гонорий ничего не знал о ее потребности в покаянии. Неужели она действительно не испытывала никаких сожалений в том, что замарала свою душу? Она могла бы все объяснить, но молчание было еще одним доказательством дружбы. Безусловно, испытывала. Порой ее охватывало страстное желание покаяться. Но она научилась быстро прогонять его. Раскаяние в содеянных подлостях было бы напрасным. Она давно отказалась от вдвойне нечестной сделки, которую предлагала ей судьба. Раскаяться – означало признать, что она совершила ошибку, ведя борьбу с навязываемой ей жизнью, обидами, унижениями. Это означало бы оправдать отвратительного старика, наваливавшегося на нее, когда у него возникало желание. Что касается Гонория, Од никогда не признается ему, что порой бессонной ночью ею овладевало отвращение к самой себе. Надо было, чтобы камерленго продолжал верить, что угрызения совести могут обойти стороной некоторых людей, и тогда его собственные душевные мучения, возможно, покажутся ему менее справедливыми. Много лет назад он спас ей жизнь. И она постарается облегчить его страдания.
– Как я уже говорил, вы озаряете солнечным светом мои самые пасмурные дни. Так поведайте мне о своих успехах.
– Эта… женщина, которую вам рекомендовали, та самая, что живет недалеко от Сетона, выполнила свою задачу, если верить слухам, ходящим в Отон-дю-Перш. Мадам де Суарси бледнеет и чахнет. Она настолько слаба, что вынуждена ложиться в постель во второй половине дня, чтобы не упасть в обморок. Признаюсь: я не верила в возможности этой ведьмы. Поэтому я заручилась помощью… мадемуазель Матильды, дочери мадам Аньес. Но я ошиблась. Теперь мне надо избавиться от этой надоедливой донзелы. Хорошее приданое и несколько сверкающих безделушек – этого будет достаточно, не считая моего обещания помочь ей отомстить ее дядюшке. Угасание и скорая смерть ее матери смягчат желчь, накопившуюся в этой прелестной чертовке. Я не буду огорчена, когда она уберется с моих глаз. Что еще? Разумеется, как я могла забыть! Показания графа д’Отона в Доме инквизиции Алансона выслушает сеньор инквизитор Эвре. Это удача. – Од де Нейра сморщила свой очаровательный носик. – Впрочем, удача – не совсем правильное слово, поскольку я знаю, что к этому делу вы приложили свою ловкую руку.
– Ваша проницательность радует меня, – с одобрением согласился камерленго.
– Не злоупотреблю ли я вашим доверием ко мне, если спрошу, как вам удалось убедить Климента V потребовать от короля Франции отдать под суд его старинного друга?
– Вы никогда ничем не злоупотребляете, моя дорогая. Климент V наделен удивительной проницательностью. Он немного похож на нас. Впрочем, такое сравнение возмутило бы его. Его очень трудно одурачить, поскольку он сам не раз обводил людей вокруг пальца. Поэтому его скрытный характер служит для нас козырем. Его избранию содействовал Филипп Красивый. Я не знаю, как далеко зашел Климент V в сделках, которые должны были привести его на папский престол. Тем не менее он больше всего боится, что история об этих торгах станет известной по всему христианскому Западу. Тогда может зайти речь о его смещении. Так вот, что значит судьба мсье д’Отона по сравнению с подобной перспективой?
– Пешка в сложной шахматной партии. – Од де Нейра нахмурила свои прелестные светлые брови и продолжила: – И все же признаюсь вам, я не понимаю стратегии этой партии. Какое нам дело до Артюса д’Отона, если мы охотимся за прекрасной Аньес? Расправа над ее супругом не принесет нам никакой пользы.
Гонорий Бенедетти колебался лишь несколько мгновений. Он без зазрения совести солгал бы кому угодно, но только не Од де Нейра.
– Вы сами сказали, что мы начали очень сложную партию. В прошлом я глубоко заблуждался, полагая, что главной фигурой на шахматной доске была Аньес де Суарси. После долгих размышлений я пришел к твердой уверенности, что она не одна.
– И вторая королева – это Артюс д’Отон?
– Я не знаю, кто он на самом деле. Однако, даже если он всего лишь тура, он может преградить дорогу другим фигурам. Понимаете, мой прекрасный друг, ни одно из действий мадам д’Отон не является… невинным, вопреки тому, что она, несомненно, думает.