— Я прослежу, чтобы её заново наполнили.
— Скажи, чтоб они её убрали к чёрту. Она мне нафиг не сдалась. Стейнфельд, поговори со мной. О чём-нибудь.
Стейнфельд глубоко вдохнул, дёрнул себя за бороду и выдохнул. Посмотрев на Дымка, он сказал:
— Я знаю, кто ты такой. Я это выяснил за день до того, как на нас налетел скакорабль. Было время, я тоже думал, что Дымок — Смок — всего лишь прозвище.
— Так-так, погоди. — У Дымка перехватило дыхание.
Но Стейнфельд продолжал мрачно:
— Тебе не понравится то, о чём я сейчас тебе расскажу. Ты приучился об этом не вспоминать, ты не хочешь, чтобы я подрывал это с таким трудом взращённое умение. Ну-ну. Ты просил пищи для размышлений. Подумай вот о чём. Тебя зовут Джек Брендан Смок. Ты американец. Ты оказался в Амстердаме, когда началась война: у тебя была назначена встреча с психиатром в лейденской клинике. До этого тебя удостоили премии Литературной комиссии при ООН за В поисках современной реальности. Ты выступил оратором от лица тех, кто чувствует себя потерянными, сметёнными ускоряющимся потоком перемен. Ты написал второй цикл эссе. Ты, в общем, намекнул, что определённые люди используют Сеть для своих политических махинаций. Ты упомянул Worldtalk. Ты предсказал возвращение фашизма и процитировал что-то, известное тебе понаслышке о Втором Круге, тайном внутреннем круге Второго Альянса. О тех, кто ставит перед ВА долгосрочные цели... Эссе так и не вышло в свет. Очевидно, в твоём издательстве сидел агент ВА. В клинику явились люди в лыжных масках. Тебя увезли в ночь и...
— Пожа-а-алуйста... — Ему так сдавило грудь, что стало трудно дышать. — Стейнфельд...
— Они пытали тебя. Они дали тебе наркотик, от которого ты стал задыхаться...
Он замолчал, увидев, что Смок и вправду задыхается. Подождал минуту. Спазм миновал.
Смок лежал, глядя в потолок, и часто, неглубоко дышал.
— Смок, я продолжаю, — предупредил Стейнфельд.
Смок молча лежал.
Стейнфельд заговорил снова:
— Они хотели узнать, кто твой источник. Кто рассказал тебе про Второй Круг. Ты не раскрыл его. Они пытали тебя долго и разнообразно. С выдумкой. А потом снова дали тебе наркотик, вызывающий удушье. Они пытались перевезти тебя в другое место, чтобы подвергнуть экстракции. По дороге ты сбежал и вернулся в клинику, но там сломался. Тебя тайком перевезли в другую клинику. Те, кто тебя пытал, всё равно бы нашли её, они бы снова явились за тобой... кабы не война. В тот день русские танки вторглись в Германию. А через некоторое время русские войска появились вблизи Амстердама и разбомбили город. Твою клинику тоже разбомбили. Почти все там погибли...
— Я был в потайной палате, — тихо ответил Смок. — Но потом стену вынесло взрывом. Я пошёл найти кого-нибудь... чтобы стену поставили на место. Они все погибли. Кроме доктора ван Генка. Я его видел... у него лицо было в крови. Я испугался крови. Не знаю, почему. Я от него убежал, и мы потеряли друг друга в пожаре. А это ван Генк?..
— Да. Я получил эту информацию от ван Генка. Он жив. По крайней мере, был жив.
— Я единственный из пациентов уцелел. Куда бы я ни пошёл, везде были мёртвые. Я сбежал оттуда. Иногда удушье, от наркотика, одолевало меня снова. Оно словно бы гналось за мной. Удушье и трупы... Я надолго позабыл, кто я. Когда я вспоминал, мне хотелось забыть снова. Я хотел стать кем-то другим.
Голос его был похож на дребезг стекла.
Стейнфельд сказал:
— Иногда твоё лицо мне кого-то напоминало. Но под слоем грязи... разное бывает... — Он пожал плечами. — Короче, ты хотел, чтобы мы с тобой о чём-нибудь поболтали. В трёх словах: ты великий писатель. Великий оратор, великий гуманист. Пытки тебя не сломили — и в то же время надломили. Впрочем, Смок, даже в нынешнем состоянии ты можешь помочь нам. Немногие в Штатах видят, что фашизм возвращается, и эти немногие помогают фашистам. Остальные же... — Он грустно покачал головой. — Worldtalk жмёт на их кнопки. Но если люди услышат голоса из Невидимой Сети... Ты можешь помочь нам! Тебя вспомнят.
— Я не могу, — ответил Смок.
— Иногда я смотрю на человека, который сломался или был сломлен под пытками, и вижу, что ему никогда не воспрянуть. Никогда не исцелиться. Когда я видел тебя с этим вороном, — он печально улыбнулся, — то понимал, что ты исцелишься. А это значит, что возможности, которые я в тебе прозреваю, станут реальностью. Вот тебе пища для раздумий.
Стейнфельд кивком распрощался с ним и вышел. Дымок остался лежать, глядя в потолок неподвижным взглядом.
Остроглаз и Дженкинс брели по парку Монсо. Унылый день клонился к ночи; деревья стояли голые, контуры безлистных крон резко выделялись в сумерках. Лес выглядел мёртвым, влажно-склизким, весь в серых и синих тенях с коричневыми прожилками. Но запах перегноя радовал Остроглаза. Он жадно вдыхал его, растягивая каждый укус холодного воздуха по ноздрям; на щеках энергично танцевали желваки. В руках у него был пулемёт «Хеклер и Кох» HK-21, холодный, точно каменное распятие, и весом не меньше. Он устал и проголодался. Ему не хватало одной кормёжки в день.
— Стейнфельд обещал, что нас будут кормить чаще, — посетовал Дженкинс.
Остроглаза одолевали те же мысли, но он сказал:
— Счастье, что мы им вообще пригодились. Ты хоть видел лагеря беженцев за городом?
Дженкинс помрачнел.
— Ты прав. — От воронёной стали и холодной пластмассы пулемёта у напарника раскраснелись руки. «Уэзерби» и ружьё калибра 0.22 они выменяли на более практичное оружие.
Остроглаз оглянулся через плечо, задумавшись, с какой это радости инструкторы так отстали. И резко остановился.
Он их не видел.
— Дженкинс, — сказал Остроглаз, — мы влипли.
Дженкинс тоже остановился, обернулся на тропинку, ожидая, не появятся ли инструкторы по городской партизанской войне, не зашелестит ли в синеватых сумерках под их ногами гниющая мокрая листва. Он ничего не услышал.
Птицы перестали галдеть. А ещё несколькими минутами раньше — расшумелись.
Остроглаз сглотнул.
— Не любят они нас, — тихо пожаловался Дженкинс. — Что бишь они там талдычили про мародёров?
— Говорили, чтоб мы вели себя поосторожней, а не то мародёров привлечём. Банды промышляют на другом конце парка, там, где трущобы.
— Бля! Ты думаешь, они нам тренировочку устроили?
— Стейнфельд не стал бы так рисковать.
— Но я ж тебе сказал, что они нас не любят. Они, видно, решили, что америкосов можно и мародёрам скормить. Приняли нас за ЦРУшников или что-то в этом роде. А Стейнфельда в городе нету.
— Они нас не любят, но они бы не... — Он осёкся, зыркнув во мглу. Из-за деревьев появились люди.
Справа от их тропы стена деревьев казалась сплошной: в сумраке ветви сливались в сплошную волнистую серую завесу на расстоянии каких-то пятидесяти ярдов. Поэтому, когда оттуда появились люди, создалось впечатление, что стена выдавила их из себя, словно капли жидкости. Серые фигуры сливались со стволами и ветвями, если не считать розовато-оранжевых клякс на месте лиц и тонких карандашных полосок синего, серого и коричневого в руках. Оружие.
Остроглаз насчитал восьмерых и бросил это дело. Он оглянулся, прикидывая, куда бежать. Слева оказалась широкая парковка с потрескавшимся асфальтом. Жалкие остатки французского правительства не считали нужным размениваться на такие мелочи, как расчистка парков, поэтому парковка была по колено завалена опалью и сучьями; там и сям торчали проржавевшие скелеты автомобилей, над которыми поработали охотники за металлоломом. В любом случае слишком далеко — за машинами не укрыться. Их с Дженкинсом застрелят в спины на парковке.
Казалось безопасней бежать вперёд, но инструкторы им говорили: В критической ситуации спросите себя — рассыпаться или перегруппироваться? Ответ зависит от природы сил врага и расположения их относительно командиров вашего отряда.
Если Остроглаз побежит вперёд, враг вклинится между ним и его командирами, то есть инструкторами. Командование окажется в опасности, он подставит его под удар. Если же перегруппироваться, командованию можно оказать поддержку.
— Назад по тропе! — скомандовал Остроглаз.