Этого даже в мыслях нельзя допускать. Так предупреждал Стейнфельд. Ты идеалист, Джон, и ты слишком мотивирован для работы под глубоким прикрытием; они тебя почуют, они тебя унюхают, если ты не загонишь это чувство вглубь, а ты не сможешь.
Но выбрали Свенсона, потому что Эллен Мэй наметила его своим фаворитом; делать было нечего.
Свенсон принудил себя вернуться к роли. Он прикрыл глаза рукой и подумал о Крэндалле, представив его в облике дяди Гарри, которого очень любил; дяди Гарри, убитого раком; он потянул за нужные струнки, и пришли слёзы. Благоговейные слёзы.
Он быстро взял себя в руки. Не переигрывай.
Эллен Мэй улыбнулась ему сверху вниз. Она стояла совсем близко, утыкаясь ему в предплечье костлявым бедром; наклонившись, она ободряюще сжала его плечо. Её глаза тоже блестели от слёз.
— Он вернётся, — сказала она мягко. — Он скоро вернётся.
— Знаю, — отвечал Свенсон с храброй улыбкой.
В одном из блокнотов, куда Рикенгарп записывал мысли и тексты песен, последняя строчка гласила: Синхронность событий подсмеивается над нами, когда мы её замечаем, и когда нет — смеётся тоже.
В то же самое мгновение, как Свенсон ответил Эллен, но очень далеко, Рикенгарп говорил:
— Угу, я знаю.
Потому что Кармен сказала:
— Ну а чего ты ожидал? Это нелегко, это совсем не прикольно, это не романтично.
— В смысле, — продолжала она, — ты что, ожидал, будто тут всё как в телевизоре? Мы пожимаем друг другу руки, соглашаясь взять тебя с собой, а потом расфокусировка, быстрая перемотка, и вот уже крутой экшен, уличное сражение, в котором ты вышибаешь мозги врагам — а после этого выходишь на сцену принять боевую награду?
— Нет, я ничего такого, етить твою мать, не ожидал, — огрызнулся Рикенгарп. — Но это ж просто пиздец какой-то. Я и не думал, что такие корыта на свете остались.
— Самый обычный мальтийский рыболовный траулер, — пожал плечами Юкё.
Юкё, Уиллоу, Рикенгарп и Кармен скорчились в трюме рыболовного судёнышка. Каждая налетающая волна извергала у кораблика протяжный скрипучий стон, и подвешенный к потолку трюма фонарь раскачивался в оплётке. Где-то за спинами беглецов скрежетал и чихал двигатель. Трюм провонял гниющей рыбьей кровью; Рикенгарп полагал, что сможет привыкнуть к этому запаху, но ошибся. Каждый вдох давался ему с трудом: приходилось сдерживать рвоту. Ему было холодно, да так, что до костей пробирало. Внутренняя переборка, в которую его вжало, высасывала остатки тепла. Но сядь он где-то в другом месте, например, посередине, его бы извела качка. Он уже дважды блевал, в дальнем углу, и ему не хотелось больше унижаться. Болтанка грёбаного фонаря доводила до исступления, но в темноте ему оставаться тоже не хотелось.
Он уже много часов просидел вот так, скорчившись в три погибели. От пяти до двенадцати часов. Ближе к пяти, наверное. Ему казалось, что прошли дни. Он кашлял, и его бил лёгкий озноб.
Я тут воспаление лёгких подхвачу, подумал он.
Один раз он имел неосторожность пожаловаться и поклялся больше так не делать, ибо тон, каким Кармен заткнула его нытьё, граничил с омерзением.
Хуже всего, что наркоты нет. Его точно в глубокую вязкую трясину затягивало.
Он плывёт в трюме раздолбанного морского рыдвана, которым связной Фрэнки пользовался для перевозки наркоты и кой-какой ещё контрабанды, но сейчас трюм пуст. Они вынюхали весь запас Кармен и Рикенгарповы три грамма (один грамм пропал, когда при пересадке в это корыто из баркаса их окатило волной). Больше не осталось. Он чувствовал себя вздрюченным и перегоревшим, он повис, цепляясь за тонкую нить, над пропастью собственной вины в своём личном аду, над зловонной ямой, которую знал так же хорошо, как человек, отсидевший шесть месяцев в одиночном заключении — свою камеру.
Сколько ещё? хотелось ему спросить.
А до Денвера ещё долго, мам?
Папа сердится, когда это слышит. Идите там с голомальчиком поиграйте или ещё чем себя займите...
Накатил гнев и согрел его. Он соскользнул в привычное безумие ломки. Ему мерещилось, что он снова стал ребёнком и едет с родителями по стране. Он почти слышал скрип дерматиновой обивки сиденья под щекой.
Мы никогда не доберёмся туда, захныкал маленький мальчик в ломке.
— Мы туда доберёмся, — сказала откуда-то Кармен. — Или утонем, и тогда это всё уже будет неважно.
— Национализм — ключ к любой нации, — говорил Уотсон, учтиво улыбаясь. — Очевидно, не так ли? Импульс, побуждающий избавляться от иностранного господства, может послужить и установлению такого господства, если поворачивать ключ в замке по направлению нужной страны.
Уотсон стоял перед мини-консолью, там, где до него — Эллен Мэй; напротив него сидел Свенсон и делал заметки у себя на терминале.
— Мы добились делегирования от НАТО нам, как нейтральной полицейской силе, полномочий охраны правопорядка, — сказал Уотсон, заглянув в свои записи, — в Бельгии, Франции, Норвегии, Испании, Греции, а вскоре добьёмся и в Голландии. Англия в обозримом будущем останется под административным контролем Национального Фронта, но... — он усмехнулся, — различие здесь несущественно. — За столом похмыкали. — Они служат Нашему Делу...
Свенсон дружески улыбнулся. Нашему Делу.
«Наше Дело» значило — полный контроль за всеми странами, где присутствует ВА. Это означало государственный переворот. Это означало Полное Затмение.
— ...торжество Нашего Дела в этих странах — лишь вопрос правильного использования националистических сентиментов целевой нации, а чувства эти повсеместно переживают пик активности. Сценарий я излагаю вкратце, чтобы дать вам общее представление о нём, в наиболее важных чертах.
Каждая целевая страна отчаянно стремится к порядку. Как и Ливан в прошлом столетии, цели неспособны к самостоятельному замирению и требуют внешней миротворческой помощи. МКВА — единственная «независимая» организация, занятая охранными услугами и удовлетворяющая критериям мультинациональности, широкого контингента и отсутствия каких-либо политических предпочтений.
Он сделал паузу, улыбнулся, и они снова позволили себе хмыкнуть.
— ...получила контракт на полицейскую работу в этих странах без особого сопротивления со стороны ООН. Большая часть наших войск уже расквартирована к вечеру пятницы. Париж пока остаётся исключением; война серьёзно повредила линиям снабжения во Франции. Наш контингент перебросят туда по воздуху, как только мы достигнем окончательного соглашения о нейтралитете с Москвой. А когда мы развернём свои силы на местности, о, тогда-то русские узнают, насколько мы в действительности нейтральны. — Уотсон провёл очередной раунд вежливых смешков. Собственно, после проповеди Крэндалла надобности вызывать их искусственно не было; группа отвечала ему естественно, слаженно, искренне, как на молитве. Но, разумеется, Уотсон до мозга костей оставался британским воякой. — ...Каждая целевая нация получила посредника из местных, который займётся координатурой действий ВА и правительства целевой страны или, если таковое отсутствует, временного кабинета. В каждом случае, рад я возвестить, такой посредник отобран из числа сотрудников маркетингового бюро при ВА. Это наш человек. В каждом случае он известен националистическими взглядами, которые неоднократно высказывал на публике. Во Франции это Ле Пен, правнук известного организатора Национального Фронта прошлого века. Как и в других государствах, во Франции растут симпатии националистическому движению: постоянный приток иммигрантов приводит к тому, что местные теряют рабочие места и лишаются привычного соседства. Конечно, и сама по себе Третья мировая послужила отличным стимулятором ксенофобии. В таких условиях молодому Ле Пену остаётся один шаг до президентского поста.