Занятая своими мыслями, она не сразу заметила сигналы, какие давал ей летчик. Он показывал ей вниз. Она взглянула вниз. Сквозь туман едва просвечивалась тайга. А справа она увидела и узнала угол Поляны Чигирина, упирающийся в сопки. Все остальное пространство было затянуто туманом.
Летчик что-то кричал ей, обернувшись, но разве она могла его услышать?
Он нетерпеливо показал ей назад и снова вниз, и на этот раз она поняла, что надо возвращаться на аэродром: садиться в туман нельзя. Она удивилась: как это можно возвращаться, когда Поляна Чигирина совсем близко?
Летчик опять оглянулся. Голубые глаза смотрели на нес сурово-требовательно. Он чем-то походил на Петра.
Самолет сделал круг. Тайга опасно скосилась, полетела навстречу, и Надя почувствовала, как что-то подступило к горлу и стало мешать дыханию. На живот давила невероятная тяжесть. Она вся сжалась в комок, подобрала колени, как бы стараясь защитить живот, и в какую-то долю секунды растерянности подумала, что зря полетела. Но в другую долю секунды самолет выровнялся и плавно пошел вниз, и она вдруг увидела залитую солнцем Поляну Чигирина.
Ну разве она не говорила, что тут всегда солнце? Ну кто лучше ее знает Поляну Чигирина?!
И сердце ее сжалось от неустающего чувства к Петру. Это он привел людей на этот клочок таежной земли, ставшей для нее светлым и родным, он дал этой земле частицу своего тепла, своей души.
КРИЧАТ ЛЕБЕДИ
Где же ключ? Неужто я его потеряла?
Я стою перед дверью квартиры и шарю по карманам. За дверью слышен настойчивый телефонный звонок.
Кто же звонит?
Может, Софья Владиславовна? Вчера я должна была поехать к ней и проиграть Рахманинова. Но я знаю, что плохо отработала урок. Пианино в нашей школе ужасное, кто только на нем не играет. И мне стыдно показаться строгой учительнице.
Может, звонит Пархитько? Приехал из Красноярска и хочет повидаться? Он заходит всякий раз, когда ему удается попасть в Москву. Целый вечер играет с моей дочуркой Лизутой. Говорит мало, избегает смотреть на меня — видно, боится вызвать воспоминания о трагедии, которая сделала меня вдовой, а его лишила друга…
А может, это из магазина, насчет пианино?
Наконец ключ нашелся. Открываю дверь и бросаюсь к телефону.
Звоню Софье Владиславовне. Телефон не отвечает. Она, очевидно, в консерватории. Позвонить туда? По где ее там найдешь?
Если приехал Пархитько… Ну, он позвонит еще не раз. Непременно позвонит.
Набираю номер магазина. Слышу в трубке голос:
— Да, звонили мы. Хотели завезти пианино. Отправляем последнюю машину. Вам придется подождать до завтра. Ничего не поделаешь.
— Еще сутки! — вздыхаю я.
— Подождите. На всякий случай я взгляну.
Долго молчит трубка. И опять слышится спокойный голос:
— Уговорил, берут и ваше. Так что вам повезло. Ждите.
— Спасибо!
— Играйте на здоровье.
Надо встретить машину. Подъезд наш неприметный, в самом углу двора. Не скоро его найдешь.
На улице холодно. Падает редкий сухой снег. Снежинки задевают лицо, будто хотят погладить и успокоить. Каракулевый воротник моего пальто делается белым.
Ко мне подходит наша лифтерша тетя Ганна и жмурится: после полутемного подъезда на дворе, засыпанном снегом, слишком светло. Лицо у тети Ганны в морщинах.
Из-под шали выбиваются седые волосы. Спрашивает:
— Чего ждешь, Анна Степановна?
— Пианино. Звонила в магазин. Обещали.
Ганна топчется возле меня, хочет что-то сказать, но не решается и молча уходит в подъезд. Вскоре возвращается с валенками. Это ее валенки, старые, разношенные, какого-то неопределенного цвета. На ее ногах кирзовые сапоги.
— Надень, — протягивает она мне валенки. — Застудишь ноги.
Я отказываюсь:
— У тебя же ревматизм, тетя Ганна!
— Был, да выдохся…
Ганна ставит валенки на снег рядом со мной, долго глядит в дальний угол двора — левый глаз ее, когда она сердится, косит, и не поймешь, куда он уставился.