Я много играю, сопровождая то упражнения на турнике и брусьях, то вольные движения. И вот перерыв. Откуда-то появляется мяч. Девочки, будто и не устали нисколько, начинают бегать по залу. То и дело слышится сочное шлепание мяча о ладони. А когда мяч вырывается, все устремляются за ним. Раздается смех и визг. Девочки не стыдятся меня. Я ведь всего-навсего учительница начальных классов. Меня это не тяготит. Я сижу, откинувшись на спинку стула, и думаю, насколько я старше их. В их годы я уже была на пороге самостоятельной жизни…
— Анна Степановна, Анна Степановна, — слышу я, — идите с нами играть. Замерзнете же!
Скоро я увлекаюсь игрой, начинаю не хуже девочек ловить тяжелый кожаный мяч и забываю, что я старше их и что, может быть, мне неприлично носиться вот так, как они. Правда, замечаю, что игра делается менее шумной, без свалок и крика.
— Анна Степановна, ваш!
Мяч летит на меня, я его не удерживаю. Резкая боль в локте правой руки заставляет меня вскрикнуть. Девочки бегут ко мне. Я двигаю рукой — в локтевом суставе уже нет боли, она переместилась в запястье. Я двигаю пальцами и вскрикиваю, не столько от боли, сколько оттого, что вижу: безымянный палец не действует. Он согнут почти до самой ладони…
Палец сломан!
Дежурная сестра районной поликлиники укладывает палец в лубок и туго забинтовывает. Диагноз — отрыв сухожилий.
Я радуюсь: не перелом все-таки!
— Это бывает и похуже перелома. Завтра врач все объяснит.
Но до завтра целая ночь. Целая ночь неведения: буду ли я играть? Лучше не думать об этом. Сажусь за тетради. Немного забываюсь. Не замечаю, как это приходит, только вдруг начинаю ощущать, что позади меня кто-то стоит и ждет. Оглядываюсь. Пианино! Черное полированное зеркало со скромным рисунком — резьбой. Тускло отсвечивают педали. Недоумевают и ждут. Я отворачиваюсь. Держу перед собой больную руку. Всего один палец… Безымянный… Кто бы подумал, что без него нельзя жить. Раньше я и не замечала, что он есть у меня.
Лизута спит.
За окном молчит копер.
Пианино ждет. Нет, я не могу с ним наедине. Одеваюсь, выхожу. Воздух весь пропитан луной и морозом — зеленоватый, колкий. Руку несу, как ребенка или как тетради, прижимая к груди. Люди не знают, какое горе несу я. Кто подумает, что белая куколка пальца — это мое горе.
Под бинтом палец горит. Может быть, лучше, что ему так горячо?
Брожу долго. Кругом обхожу высотный дом на площади Восстания. Иду мимо зоопарка. Трамвайные рельсы поблескивают, как педали пианино.
Опять пианино! Я не хочу о нем думать. Гоню от себя звуки, которые беспрестанно рождаются — из хруста снега под ногами, от вскрика птиц в зоопарке, просто из звонкого морозного воздуха.
Хочу убежать от этих звуков, но они всюду со мной. Что же это такое?
Бегу домой. В подъезде встречаю Ганну. Во взгляде ее молчаливый укор.
— Лизуту-то зачем одну оставляешь? Испугать недолго, — говорит она, глядя куда-то в угол. — Лень было меня позвать…
Я молчу. Она отпирает лифт, и мы поднимаемся. Лизута спит, посапывая. Она похожа на отца. Не женские черты. Что ж… зато в ней будет жить отец, которого она ни разу не видела.
— Ты бы уснула. — Ганна несмело подходит ко мне. — Усни, и ночь пройдет-пробежит, не заметишь. Болит?
— Нет. На душе тяжело. Жизнь все время отворачивается от меня, спину показывает. От этого тяжело.
— Из-за пальца такие думы.
— Ох, Ганна, ты же знаешь, что значит для меня палец. Всего один палец.
— Знаю.
— Так что не утешаешь?
— Ну тогда давай сядем в обнимку и станем причитать, голосить: «Ох, жизнюшка ты наша нескладная…» Она услышит нас и вернет нам мужей, счастье вернет. Как в сказке.
Я молчу. Знаю, что жизнь у Ганны не слаще моей. Муж умер. Сын вырос без догляда, с таким горе уже сейчас, а что дальше будет? Мне жаль Ганну. Хочется обнять ее.
— Ты иди, — говорю я. — Завтра ведь на работу.
— Какая у меня работа — у лифта стоять, — вздыхает Ганна. — А ты пораньше в поликлинику запишись. Ну и не улыбайся так грустно, Аннушка… Что ты, право. Будешь играть.
Аннушка…
Так меня звал только Леонтий. Больше никто. Теперь ото всех слышу: Анна Степановна. И ни от кого — Аннушка.
Засыпаю не сразу. Не знаю, как уложить руку. Запястье распухло. Болит под мышкой.
То ли во сне это, то ли наяву… Я сижу и перебираю письма Леонтия. Их много, целый ворох. Распечатываю и складываю в стопку. Читать буду потом, когда раскрою последнее. Но ворох все растет. Я барахтаюсь, не в силах справиться с белым потоком… Просыпаюсь. Рука угомонилась, боли не слышу.