— Колосветова… Редко встречаю однофамильцев.
Я молчу.
Он читает мою карточку. Там ведь написано, где я живу! Потом снова смотрит на меня, и желтоватое лицо его делается грустным. Я сижу, до боли в скулах стиснув зубы. Молчу, чувствую, как дрожит подбородок. Могу заплакать или сказать дерзость. Я ведь могу обидеть человека, если очень не люблю его, и могу заплакать, если чувствую себя бессильной. Но у меня хватает сил не сделать ни того, ни другого. Я молчу.
— Успокойтесь, — говорит академик и берет мою руку.
Мне кажется, его пальцы сделаны только из костей, такие они жесткие. Хочется вырвать руку, но силы покидают меня. Я сижу, вся сжавшись.
— Какое вы лечение думаете назначить, доктор Харебов? — спрашивает он.
— Гипс.
— И назначьте… — Академик говорит что-то по-латыни и снова переходит на русский: — А если срастание не произойдет?
— Будем делать операцию.
Какое-то подобие улыбки трогает тонкие губы старика.
Гипс холодный. Палец нестерпимо ломит.
Я иду домой. Странно, что вот уже несколько дней меня не преследуют звуки. Отупела, что ли?
Дома меня встречает Ганна.
— Была на приеме у свекра, — говорю я. — Он сам смотрел мой палец.
Ганна глядит с тревогой. Спрашивает:
— Узнал тебя?
— Наверно, догадался.
— Лучше бы ты сама все сказала…
— Что ты! Я не могла этого сделать. Я не прощу ему, что он бросил Леонтия.
— Бросил… — недовольно говорит Ганна. — Знаешь ты! Все у них не так было…
— Не так? Что не так?
— Все.
— Не морочь мне голову!
— И не морочу. И никакой он тебе не свекор…
— Не свекор? Может, это не тот Колосветов? Леонтий-то совсем не похож на него.
— Тот самый… А не похож, это другое дело…
Ганна спохватывается, замолкает.
— Так что же другое?
— Не отец он Леонтию…
— Не отец? Что ты болтаешь?
— И не болтаю. Отец другой! Летчик. Герой. Все газеты о нем писали.
Передо мной вдруг возникает лицо Леонтия, в котором все крупно, и лицо академика с мелкими чертами, высохшее и желтое, как у мумии… Будто издалека доносится до меня голос Ганны:
— В армию взяли академика, да он тогда и академиком-то еще не был. Ну, его жена, свекровь-то твоя, где-то встретилась с тем летчиком. А когда Леонтий родился, рассказала обо всем мужу. Академик не верил вначале, потом стал упрашивать жену, чтобы никто об этом не знал: хотел, чтобы Леонтия считали его сыном. А жена не могла жить с академиком. Слишком добр он был к ней. Ушла она.
— Ты все это сочинила! — кричу я. — Сочинила, Ганна!
— Зачем сочинять? Она сама мне рассказывала. Сколько дней-ночей я провела у ее кровати! В последний день перед смертью она и рассказала мне…
— Почему ты раньше скрывала это от меня?
Помолчав, Ганна говорит:
— Старика академика жалко, иначе ты так и не узнала бы ничего. Ты ведь у него еще будешь. Совсем убьешь его своей неприязнью. А в чем он виноват? Сама видишь…
Да, академик, выходит, ни в чем не виноват. А столько лет я думала о нем как о самом последнем человеке.
Ганна стоит спокойная, как всегда, будто никакие бури, никакие человеческие страсти никогда не бушевали вокруг нее. Говорят, в войну по ночам она вот так же спокойно стояла на крыше дома, хватала клещами брызгающие огнем «зажигалки» и бросала их в ящики с песком. Спокойно и безропотно живет она без мужа, никому не жалуется на свою жизнь.
Я не сержусь на Ганну. За что мне на нее сердиться? Я ведь никогда не придавала значения тому, что Леонтий — сын академика… Но какая-то непонятная тревога овладевает мной: зачем это нужно было ему скрывать от меня?
— Да и не знал он ничего, — отвечает Ганна на мой вопрос. — Это долгое время было тайной двух людей. Когда узнала об этом я, Леонтия уже не было.
«Странные какие слова, — „уже не было“», — думаю я и вспоминаю распадок Ат-Урех.
— Ты бы не думала об этом… — осторожно говорит Ганна. — Прошлого не вернешь, от будущего не отмахнешься.
— Будущее! Вот оно, в гипсе, мое будущее.
— Скажешь тоже. Сердце в гипс не упрячешь.
Я не люблю, когда говорят о моем будущем. Жалеют вроде. А жалеют — значит, не верят в твои силы. Я знаю, у Ганны это идет от доброты душевной, но все равно мне неприятно. Ганна, кажется, понимает, что сказала не то, и тяжело вздыхает. Говорит о другом:
— А с Андреем что-то сделалось… Без конца спрашивает, когда палец твой вылечат.