Что и говорить, он выглядит рядом с Инкой этаким добрым папашей. Седеющие на висках волосы… Да, черт возьми, ведь только на висках! Лоб иссечен морщинами… Но ведь, когда он в настроении, их почти незаметно! Широк в плечах и в талии чуть раздался… Но ведь у него от рождения широкая кость! В душе усталость… Но Инка говорит, что ее еще никто так не любил!
И тут же досадливое:
«Откуда ей знать, как любят?»
И от ожившей вдруг ревности ему стало нехорошо. Он не мог вообразить, что у нее кто-то уже был, хотя теперь он точно знал, что это так и было. Он ревновал ее ко всем, кто у нее мог быть и был, и ненавидел ее в минуту этой нелепой ревности.
— Ты на меня сердишься? — озабоченно спросила она. — Я что-нибудь сделала не так?
— Нет, ты все правильно делаешь.
— Тогда зачем хмуришься?
— Не буду, — сказал он и улыбнулся виновато и подумал с укором: «Тебе-то что за дело до ее прошлого, старая, поношенная штиблета?»
И все-таки он ревновал ее, потому что любил.
— Тебе странно, что я такая девчонка? И я ведь в самом деле девчонка. Не веришь? — она показала ему язык, прищурила глаза и засмеялась.
— Ты просто чертенок, — сказал он и тоже рассмеялся. — Рядовой чертенок, в процессе эволюции утративший свой хвост.
— Ой как интересно быть чертенком! — все еще смеясь, сказала она.
И ему тоже стало весело, и он забыл о ревности и обо всем на свете, кроме нее.
— Ну выпьем, чертенок, — сказал он и налил ей золотистого «Карлова мискета». — Ты не заметила — цвет вина напоминает позднюю летнюю зарю?
— Нет, — ответила она. — Мне это как-то не пришло в голову. Да я не бывала в деревне. Кто в городе видит зарю?
— Хорошо, — сказал он, — нынче мы поедем с тобой в деревню. На весь отпуск. Будем пить молоко, спать на сене и наблюдать позднюю зарю.
Инка отпила вина, задумалась.
— Нет, — сказала она, — пожалуй, не поедем.
— Почему?
— Все равно узнают, и тебе попадет. Я знаю, за это попадает. Ты ведь руководящий.
— Ну, знаешь… Думать за меня…
— Будут обсуждать, сводить с тобой счеты, а ты будешь раскаиваться, просить у людей, которые сводили с тобой счеты, прощения. Зачем нам это, и только ради поздней летней зари?
«Откуда она все это знает?» — с недоумением подумал он, жалея, что никак не может понять ее до конца. Каждый раз он узнавал о ней что-то новое, и узнавал от нее самой. В первый раз, когда они остались вдвоем, она казалась ему недотрогой, по характеру, а не из-за каприза. Сотрудники его института были в театре: культпоход на «Диона». Ему спектакль не понравился. Молодые инженеры и лаборанты не соглашались с ним. Спорили, стоя в очереди за пальто, а потом и на улице, у поджидавшей его машины. Он подвез троих девчат до метро, а Инку до самого дома: оказалось, они жили почти рядом, на Ломоносовском. Но Инка тогда даже не разрешила проводить ее до подъезда.
Только позже, когда они стали встречаться, он догадался, что она не хотела, чтобы он провожал ее на глазах у шофера, и подивился ее предусмотрительности.
О ее бывалости он ничего еще не знал.
«Что же было после „Диона“? — подумал он. — Как все это завязалось, запоздалое и так потрясшее меня?»
Он стал вспоминать… Сигарета погасла в его руке. Догорела заря над больничным парком.
В палату он возвращался медленно. Никак не мог поверить, что перед ним сейчас будет та, которую он любил, молодая, длинноногая, немножко нескладная, как подросток, любящая его какой-то детской, заботливой любовью.
Он уже подошел к двери палаты и вспомнил, как это было.
А все было просто. Он позвонил ей в лабораторию и спросил о каких-то анализах, теперь уже не помнил о каких. Чувствовал, что краснеет от смущения и злости на себя, ладонь с зажатой телефонной трубкой вспотела. Всякую секунду он готов был бросить трубку, плюнуть и выбежать из кабинета, свидетеля его странного и ненужного разговора, но бросать трубку не хватало воли, и он, путаясь и не помня ни смысла разговора, ни того, с кем он говорит, закончил предложением о свидании, в которое через минуту уже не верил. Не верил, а все-таки поехал на Таганку, где в театре у него были знакомые, и он надеялся попасть туда с Инкой. Но у знакомых оказался выходной, в театр они не попали.
Побродили по Яузской набережной.
«Странной какой-то была река, — вспомнил он, открывая дверь в палату, — совсем свинцовая и ничто не отражала. Ни неба, ни зданий, ни деревьев».
Он вошел в палату. Инка спала, и он осторожно присел на табурет.
Ресторан и дымящаяся мостовая за готическими окнами… Это было потом…