Учителю было жаль расставаться с молотком, но он опасался того, что испачканная в крови головка может оставить пятно на кармане брюк, поэтому швырнул орудие убийства в первую попавшуюся урну.
Глеб Треухов вышел из двери «Гастронома», с пачкой мороженого в руке, но полакомиться им не успел. Он сразу заметил собравшуюся в сквере толпу. Когда удалось растолкать людей, окруживших Кузьмичева плотным кольцом, тот уже перестал двигаться. Участковый наклонился над умирающим, лицо которого приобрело землистый оттенок.
– Валентин! Ты меня слышишь? Это сделал Учитель?
Подернутые пеленой глаза Кузьмичева уставились на Глеба.
– Мент…
Розовая пена по углам губ продолжала шевелиться и после того, как Кузьмичев вздохнул в последний раз. Только теперь Треухов заметил тонкую школьную тетрадь, которая насквозь пропиталась смесью вина и крови.
Матвей смотрел не столько на документы, собранные посетительницей, сколько на ее саму. О том, что собранные бумаги имели такую же юридическую силу, как журнал «Мурзилка», свидетельствовало нервное поведение женщины. Она теребила своими длинными пальцами ремень дорогой сумочки и исподтишка поглядывала на инспектора.
– И за какие такие заслуги вашему многоуважаемому папаше пенсию повышать? – развел руками Гладун. – Он у вас, что космонавт?
Дама с подозрительно пышными волосами, поджала губы.
– Участник Великой Отечественной войны, инспектор. А вам, не пристало подшучивать над тем, кто завоевал для всех нас мирное небо и победил коричневую чуму.
– И как же он с этой коричневой чумой воевал, в тринадцать-то лет?
– Связным у партизан был. Еще раз посмотрите бумаги, которые я собрала. Два участника партизанского движения подтверждают этот факт. По закону…
По всем законам бойкую дамочку надо было гнать взашей. Матвей не раз сталкивался с подобной ситуацией. По мере того, как от старых ран и болезней отмирали настоящие вояки, на божий свет выползали типчики, утверждавшие, что в годы войны вовсю метелили оккупантов. Пользуясь тем, что свидетелей их «подвигов» уже не было в живых, лже-ветераны требовали для себя различных льгот и уважения окружающих.
– Сильно потратились? – с усмешкой поинтересовался Гладун.
– На что?
– Ну, старичков-партизан наверное, подпоить потребовалось, чтоб ваши липовые бумажки подписали или наличкой дедам отстегивали?
– Да как вы смеете?! – вскочив, просительница едва не опрокинула стул. – Где находится ваш начальник? Таких издевательств я терпеть, не намерена! До министра дойду, чтобы вас на место поставить!
– Хоть до самого президента, – Матвей театральным жестом указал женщине на дверь. – А насчет издевательств… Участие вашего папаши в процессе завоевания мирного неба над нашими головами – вот настоящее издевательство. Постыдились бы своими бумажками в лицо людям тыкать!
Дамочка хлопнула дверью с такой силой, что на столе подпрыгнул графин с водой. Гладун улыбнулся тому, что день прошел не зря и занялся более важным делом, требовавшим внимания, хорошей реакции и большого терпения – компьютерной игрой.
Тут дверь в кабинет открылась. Инспектор оторвался от монитора, намереваясь поставить на место наглеца, забывшего постучать, но вместо этого привстал на стуле. Вошедшие в кабинет милиционеры выглядели так, будто пришли арестовывать самого Славу Япончика.
– Матвей Гладун? – не спросил, а скорее констатировал рослый сержант.
– Конечно.
– Вчера во второй половине дня вы были в редакции журнала «Арфа Караваевска»?
– Да. Я приходил к редактору Аркадию Трубочке, чтобы узнать судьбу своих стихов.
Сержант кивнул второму милиционеру. Тот вышел за дверь и возвратился с девицей прикладывавшей к заплаканным глазам платок. Матвей узнал секретаршу редактора и кивнул.
– Здравствуйте…
– Этот человек вчера заходил к вашему шефу?