Последние слова Сайкин произнес оживленно, словно к нему вернулся аппетит.
— Кора толстовата, — сказал Чоп так, будто ничто другое его не занимало, хотя быстрая перемена в Сайкине насторожила.
— Для зимы будут хорошие. Такие до нового года пролежат на горище. Устрой мне пару чувалов, кум.
— Выписывай в бухгалтерии хоть воз. Мне не жалко.
— Сразу выписывай. Ты мне по-соседски так устрой. А я тебя медком отблагодарю.
— Подумал я сейчас об организме, — сказал Чоп, уклоняясь от прямого ответа.
— Каком еще организме?
— Черт знает, какое разнообразие! — Чоп кашлянул в кулак. — Да един ли организм? Вот сердце. Стучит: трух-трух, трух-трух! Где-то там, под ребрами, живет самостоятельной жизнью и даже никак не заявляет о своем существовании. Сквозь себя прогоняет кровь и тем питается, тем удовлетворено. Вот ведь как, Филипп! На что ничтожен язык, но и тот не просто язык, оковалок мяса, а с понятием: это ему горько, это ему чересчур сладко. И не только с понятием, но и с расчетом: этот кусок под коренной зуб, этот под передние, а этот туда, в желудок! Выну пору подумаешь, из скольких частей состоишь, и страшно станет. А вдруг распадутся!
— Ты это к чему? — не понял Сайкин.
— Да все к тому же. Ты, я и другие хуторяне живут самостоятельно, каждый толчется на своем пятачке, каждый тянет в свой дом. Иной раз подумаешь: нету единого колхозного организма!
— О чем печалишься? Не беда — проживем!
— Нет, не проживем. Это только кажется, что ты, я и другие каждый сам по себе трух-трух, трух-трух. Ан не так! Скажи сейчас: берите каждый себе долю из колхоза, пашите, сейте. Откажутся! Един, един организм, Филипп! Вот так-то. Забываем мы об этом порой… Эх, мать честная, совсем вышибло из головы! — всполошился Чоп. — Мне же в райцентр ехать. Варвара дома заждалась. А надо еще переодеться.
«Шельма, ну и шельма». Сайкин покачал головой, поднялся из-за стола и тоже пошел переодеться, бормоча, как молитву: «Господи Исусе, вперед не суйся, сзади не отставай!»
Поглощенный другими думами, он действительно ничего не знал о неурочном переизбрании председателя, тогда как это известие уже всколыхнуло колхоз. Одни затревожились: какой будет новый? Не хуже ли старого? У тех, кто был в неладах с прежним, появилось облегчение и надежда, что с новым-то они поладят. Бывшие председатели надеялись на повторное избрание, подтягивались, бодрились, ожидали вызова для собеседования в район и намекали на то, что не прочь «тряхнуть стариной». Даже старик Чоп, которому уже давно не светила председательская должность, и тот принарядился, приосанился, словно жених перед свадьбой.
С крыльца Сайкин увидел возле соседнего дома подводу, загруженную корзинами под рыбачьей сеткой, в очки которой высунулись гусиные шеи, а на передке Варвару с вожжами в руках.
— В райцентр, значит.
Варвара дернула за концы цветастую косынку, потуже затягивая узел на подбородке, и пропела:
— Гусятина, говорят, в цене… Дядя! — крикнула она нетерпеливо во двор. — Чего вы чухаетесь? Пора ехать!
— Ну так нам по пути, — сказал Сайкин и пошел запрягать почтовых.
«А ведь прав Чоп! — подумал он. — Что я в самом деле сам на себя страху нагнал. Дело прошлое, быльем поросло. И нечего прятаться от Бородина, напротив, нужно влезть к нему в приятели, сам ведь назвался другом детства».
Часть вторая. ПОЛНОЛУНИЕ
1
Лето, прощаясь, сухо дохнуло на степи сверкающим зноем. Крошится, пылит в руках ком земли. Отдала все соки до капли, устала кормилица. Выбелена солнцем стерня. Кое-где на ней — оброненные шматки соломы. Нива простерлась до самого горизонта, и кругом ни души, только где-то за бугром слышится рокот одинокого трактора, поднимающего зябь, да, кем-то потревоженная, иногда вспорхнет, вяло взмахивая крыльями, серая стая жирных куропаток.
Работы переместились на тока, но на дорогах продолжалось усиленное движение, и пыль там, поднимаясь за машинами дымовой завесой, не успевала оседать. Еще возили на элеватор хлеб и убирали кукурузу на силос. Проселки и грейдеры были притрушены измельченными стеблями и золотыми блестками раздавленных початков. Обгоняя грузовики, сердито урча, мчит легковая машина с брезентовым тентом. Въезжает в село. Подкатывает к двухэтажному, ошелеванному досками дому. Бородин, на бегу перепрыгивая через ступеньки, поднимается на расшатанное крыльцо. Он одет просто: в безрукавке с грязными подтеками пота на спине, в серых навыпуск брюках, запятнанных машинным маслом, и пыльных туфлях. Высокий, тонкий, он похож на горца, которого взяли да и перекрасили: такого белобрысого, и на севере нечасто встретишь. Добела выгоревшие волосы кучерявятся, шелковисто блестят, кепка не прикрывает густую копну, чуб выбился из-под нее и рассыпался по лбу. Кончик носа лупится, лицо и шея красные от загара, словно секретарь вернулся с берега Черного моря, но на самом деле всю страдную пору провел на полях. Глаза ясные, улыбчивые, словом: «Солнечное лицо, разве его забудешь?» — сказал секретарю один из друзей детства после многолетней разлуки. В Бородине многое не вяжется с нашим представлением о партийном работнике. Несмотря на зрелые годы, в нем немало осталось от шустрого станичного паренька, с которым можно быстро завязать дружбу, сходить на рыбалку.