— Сайкин Филипп Артемович! — не задумываясь, сказал Рубцов. — При нем колхоз процветал, люди ордена получали.
— Что же он ушел?
— Ушли… Погорел Филипп Артемович на пустяке.
— На чем же?
— Что-то махлевал с молоком. Давно это было. Товарищ получил хороший урок.
— М-да. Ну, а еще кто там остался из бывших?
— Чоп Парфен Иосифович. Да стар уже.
— А из молодых?
Рубцов дипломатически промолчал: мол, смотрите сами, я вам назвал лучшую кандидатуру и остаюсь при своем мнении.
— Да, выбор небогатый, — сказал Бородин.
В то время трудно было подобрать человека на эту должность в захолустном хуторе, да и сейчас, пожалуй, не легче И не потому, что с председателя много спрашивается, а просто потому, что вообще хорошие хозяйственники, как говорится, на земле не валяются. Это прекрасно понимал Бородин, тогда как Рубцов считал, что председатель должен быть прежде всего «тертый», не грех и с выговором (от выговора никто не заручен!) и чтобы умел, когда надо, «толкнуть» речь, выступить инициатором какого-нибудь движения, «прогреметь» и тем самым поднять престиж района.
Зазвонил телефон. Рубцов, опережая секретаря, снял трубку:
— Райком слушает. Кого вам нужно? Бородина? А, Филипп Артемович! Ну, ну. Так, так. Да, да… Василий Никандрович, товарищ Сайкин, легкий на помине. Просит принять.
— Что ему нужно? Опять насчет меда? Суются в райком по всяким мелочам. Черт те что! Не до него! Некогда!
В кабинет заглянула растерянная девушка-секретарь:
— Вы уезжаете, Василий Никандрович?
— Да, сейчас. А что?
— Из хутора Таврического к вам.
— Из Таврического? Много?
— Да порядочно. Человек пять.
— Видно, землячество потянуло тавричан в райком, Василий Никандрович!
Рубцов ухмыльнулся, видя, как у Бородина вытянулось лицо. Он все еще не выпускал из рук телефонную трубку и спросил:
— Как же быть с Сайкиным?
— Ладно, пусть заходит.
Делать нечего, надо принять земляков, и Бородин снял кепку, сел за стол.
2
Оба кума, Сайкин и Чоп, были когда-то председателями. Для нелегкого послевоенного времени очень подходящим хуторянам показался Филипп Артемович, умел жить на свете, где прыжком, где бочком, а где и на карачках. И вот о колхозе «Среди вольных степей» заговорили в районе, замелькали о нем газетные заметки, не раз помещались портреты доярок и самого председателя. Оказывается, у тавричан чуть ли не текли молочные реки — самые высокие надои на фермах!
Сайкин откормил второй подбородок, жирную складку на затылке, а потом и нос задрал. Хуторяне покачивали головами: «Начал Филипп наш якать, не пришлось бы нам плакать». И верно. Какой-то проныра-журналист раскрыл секреты молочного изобилия.
Выяснилось, что коровы-трехлетки в бухгалтерии числились телками, а молоко от них приписывали дойным коровам.
— Не я один так делаю! — сопротивлялся Сайкин, когда его снимали с председательского места. «Ничего, ничего, еще вспомнят!» — утешал он себя в пропахшей сургучом почтовой экспедиции, наблюдая с затаенной радостью, как один за другим менялись председатели, не испив и части его славы.
Чоп отличался от предшественников тем, что старался вести хозяйство по-научному, выискивал в газетах и журналах новшества и применял их в колхозе, да однажды увлекся. Видно желая блеснуть перед начальством, он воздвиг коровник высотой с двухэтажный дом и начал было уже пристраивать колоннаду, но в лютую зиму просторные хоромы так остыли, что перемерзших буренушек пришлось срочно перевести в старое помещение. Парфен Иосифович в отчаянии хлопнул себя по лбу: «Как же это я выпустил из виду паровое отопление?»
Коровник не получился, но после перестройки вышел неплохой клуб, и колоннада оказалась к месту.
— Я же делал с умыслом. Не то, так это, — оправдывался Чоп на отчетно-выборном собрании. — Клуб ведь нельзя строить с архитектурными излишествами!
С тех пор за ним укрепилось прозвище «дипломат», против чего он, однако, не возражал.
В приемной райкома тавричане держались независимо и врозь, словно не знали друг друга. Иссеченную морщинами, красную шею Чопа, как обруч, стягивал белый эластичный подворотничок, недавно купленный на толкучке вместе с армейской рубашкой, к которым у деда была страсть еще с гражданской войны. Сайкин пожалел, что не повязал галстук.