Она все шла и шла, а поляна никак не появлялась. Когда Сэмми совсем выбилась из сил, она, наконец, шагнула на нее – но та оказалась пуста. Тишина, темнота, холод и лишь шелест листвы на ветру. Ни волка, ни Трэвиса.
Она села на землю, не в силах больше стоять, и оперлась спиной о дерево. Перед глазами проносились картины минувших ночей, когда они с Трэвисом-волком проводили здесь время, узнавая друг друга и привыкая быть вместе. Тех ночей, когда она окончательно впустила его в свое сердце…
Слезы навернулись на глаза Сэмми, и она, не сдержавшись, расплакалась.
- Где же ты, Трэвис, - проговорила она сквозь слезы во тьму. – Где ты, мой родной…
Она не знала, сколько времени прошло прежде, чем до ее ушей донесся шорох. Сэмми вскочила на ноги, покачнувшись – все тело онемело от холода – и выбежала на середину поляны, озираясь.
- Трэвис! – позвала она. – Трэвис, это я, Сэмми!
В голове слегка шумело, а сердце отчего-то сдавило в груди, так, что не вдохнуть. Сэмми едва не закричала от радости, когда из кустов медленно вышел волк, но в следующий миг ужас острыми иглами впился в голову.
Потому, что это был не Трэвис.
Она прекрасно знала, как он выглядит в облике волка, и этот зверь был чужим. Он был чуть больше Трэвиса, с длинной тощей мордой и кривоватыми ушами, и убывающая луна хорошо освещала его шерсть – коричневого цвета.
«Дефалко!» - пронеслось в голове у Саманты, и она едва не потеряла сознание от страха. Но нет, неужели Трэвис позволил бы ему разгуливать по их поляне??
Впрочем, в следующий миг ее сомнения относительно личности волка развеялись, ибо шорох усилился, и на поляну вышли еще четверо волков. Они окружили ее, издавая глухое рычание, скалясь, и медленно крались к ней. Глаза их горели во тьме, и Сэмми ощутила то, о чем забыла из-за Трэвиса – животный ужас перед диким зверем.
Словно оживший ночной кошмар, волки обступили ее со всех сторон. Сэмми видела, как их покрытые шерстью тела напряглись – они вот-вот кинутся на нее и разорвут на части… В голове звенело, неимоверно тошнило, и ее тело могло сделать лишь одно – упав на колени, Сэмми пронзительно закричала.
Послышалось рычание, и она зажмурилась, сжавшись в комок. Сейчас острые зубы вонзятся в ее тело… Но рычание не стихало, и Сэмми вдруг поняла, что оно доносится с другой стороны поляны.
Дрожа всем телом, она разлепила веки. Мутнеющим зрением Саманта разглядела на противоположном краю поляны еще одного волка, медленно выходящего из зарослей, и это был Трэвис. Хотя, возможно, ей просто слишком этого хотелось…
Волк, кем бы он ни был, рычал на своих собратьев – грозно, предупреждающе, зло – не сводя с них желтых глаз. Те, отвечающие ему поначалу, постепенно затихали. По мере того, как волк неспешно ступал меж них, они склоняли мохнатые головы к земле и прижимали уши.
Когда волк дошел до Сэмми, он медленно обернулся и вновь тихо, но угрожающе зарычал – и пятеро волков, все как один, повернулись и неслышно скрылись в лесу. На поляне наступила тишина.
Волк снова повернулся к Сэмми, а она, не в силах стоять даже на коленях, упала на землю. Все кружилось перед глазами, тошнило, и она не понимала, что происходит. Волк ткнулся в ее ладонь носом и жалобно заскулил, а потом отбежал на пару шагов. Сэмми будто сквозь туман слышала крик и шум, но у нее не было сил даже поднять веки. Ее тело онемело от холода, и когда горячие сильные руки подняли ее с холодной земли, она даже не пошевелилась.
- Саманта… Сэмми… - шептал родной голос, только отчего-то дрожал. – Милая, скажи хоть что-нибудь… Девочка моя, не бросай меня!
- Трэвис… - выдохнула Сэмми, а ее прижали к груди с судорожным выдохом. Она сжалась в комок в его горячих объятиях, а он побежал сквозь лес, неся ее, точно сокровище.
Когда тело слегка отогрелось, вернулся страх, и Сэмми заплакала, цепляясь за него руками.
- Тише, тише, - шептал он, не сбавляя хода. – Мы уже почти пришли… Все закончилось.
Постепенно слезы высохли, но Сэмми едва соображала, что происходит. Вот, наконец, ее комната, и Трэвис бережно снимает с ее тела холодную влажную одежду. Она то и дело видела его голубые глаза, всегда такие ласковые, но сейчас они подернулись влагой и горели беспокойством.