— А, это которых Литвиненко арестовал за драку… Они должны были сидеть в пулеметном колпаке. Как вы сюда попали? Я спрашиваю, товарищи солдаты, как вы сбежали с гауптвахты? Отвечать! — заорал Могилов Злачевский.
— Там в углу люк был, товарищ майор, — ответил солдат с разбитой губой.
«Товарищ майор» кивнул «красначу», и тот быстро вывел солдат из бункера. Через минуту Могилов уже спускался вниз по сырым бетонным ступеням, светя перед собой фонариком. Обертфльд шел следом, тяжко вздыхая:
— У меня астма, мне нельзя в сырость…
На десятой ступени лестница кончилась. Луч фонарика растворился в темноте уходящего вдаль низенького тоннеля, прямого как стрела.
В его монолитных стенах угадывались боковые ходы и проемы дверей.
В воздухе отчетливо пахло плесенью, клопами и будто даже паленой шерстью. Из под ног шарахнулась крыса и, пробежавшись по вертикальной стене, скрылась в вентиляционной отдушине. Могилов от неожиданности поскользнулся:
— Однако… Подполковник, как далеко отсюда находится то место, где сидели солдаты?
— Я думаю, метрах в трехстах отсюда… Фу, воняет как в канализации! — Обертфельд зажал нос двумя пальцами.
— Ты что, когда то лазил по канализации? — насмешливо хмыкнул Могилов.
— Было дело.
Они остановились у низкой металлической двери, вроде той, что вела из бункера в тоннель. Дверь поддалась без труда. Фонарик высветил поблескивающую пыльной смазкой груду железа. У стены лежали мотки проводов и кабелей, выключатели, розетки и прочие мелочи, относящиеся в основном к электрике.
— Что это? — наклонился над громоздким агрегатом Могилов.
Обертфельд стер грязь и паутину с медной пластины:
— Крупп. Электрокрафтверк… Магдебург 1942? 567489. Это дизельная станция! А я все голову ломал, почему это в бункерах по всем потолкам тянутся провода. Ишь, и электричество себе хотела сделать, «немчура»!
Могилов шарил фонариком по углам.
— Смотри ка, подполковник, консервные банки из под венгерского горошка. Мне кажется, это те, что пропали со склада.
— Да, те самые… — Обертфельд задумался.
Могилов, откинув банки в сторону, пробрался к дальней стене и повернул торчащий из бетонной стены вентиль. Раздалось журчание, запахло бензином.
— Да здесь можно прекрасно устроиться. Пришли потом сюда кого нибудь разбирающегося в этом хозяйстве, хоть телевизор посмотрим… — Могилов нырнул обратно в галерею. Через несколько боковых ответвлений пошли двери, за которыми открывались то жилые помещения, с многоярусными металлическими койками, столами и табуретами; то склады, забитые давно испортившимся салом в целлулоидных упаковках с маркировкой «15, III.42», ящиками окаменевших галет, вперемешку с поросшими мохнатой белой плесенью остатками хлебных буханок. Муравьи ползали рядом, не обращая внимания на мумифицированные продукты.
В одном из помещений был арсенал. Присвистнув, Могилов оглядел пирамиды винтовок, ящики с автоматами МП 39 40, цинки патронов, ящики пернатых мин под 120 миллиметровые минометы, сами минометы, аккуратно завернутые в промасленную ветошь, крупнокалиберные пулеметы «Машиненгевир 38», с комплектами сменных стволов, ванночками для охлаждения, машинками для набивки лент и прочими мелочами, включая набор слесарного инструмента. Отдельно громоздились ящики с толовыми шашками.
Все имело маркировку: «Особая группа «Фергельтунг»».
— Странно, такие вроде бережливые, а добро не вывезли? Может, думали, что вернутся? — Могилов принялся, не без удовольствия, осматривать тяжелый пулемет. Откинул крышку, взвел затвор, нажал на спуск, провел ладонью по масленому ребристому хоботу. — Ох, люблю я это дело…
Обертфельд что то подсчитывал, тыкая пальцами в груды оружия:
— Может, думали, что вернутся, может, хотели на этой базе организовать партизанское сопротивление… Я где то читал, что немцы хотели из власовцев создать несколько партизанских бригад. Место здесь укромное, до сих пор его никто не обнаружил… Кто его знает, чего они там сорок лет назад думали…
— Я не удивлюсь, если здесь где нибудь найдется «пушечка» типа «Большой Берты». — Могиловская физиономия, опухшая от похмелья, в съехавшей на затылок фуражке, подсвеченная снизу светом фонаря, представляла собой неприятное зрелище. Обертфельд почувствовал себя не в своей тарелке и поспешил отвернуться… Они продолжили осмотр, но в других помещениях, кроме неплохо сохранившихся комплектов немецкого солдатского обмундирования и шанцевого инструмента, ничего ценного не было.
В последней комнате стояла железная койка, привинченная к полу, и в углу металлический чан с ручками. Стены были исцарапаны надписями на немецком вроде: «Мит ганцем криг канн ман унс арш леккен!», которую Обертфельд перевел как: «Со всей этой вашей войной поцелуйте меня в задницу».