Ревущие мощными двигателями гоночные автомобили дизайна тридцатых годов, многотонные роторы силовых машин Красноярской ГЭС; огромные стройки, узкие фьорды норвежского побережья с перископами атомных подводных лодок, светлые ученические классы, не справляющиеся с потоком тел, больничные морги, станки завода кожевенного сырья; матч на Уэмбли, ночной клуб в Бангкоке и тысячи, тысячи знакомых и незнакомых лиц, городов, местностей, дней, настроений, слов, фраз, взглядов и строк…
И нигде, нигде не было и намека на кучерявого мальчика, стоящего на ступенях из искусственного мрамора…
Алешин пытался рисовать странного ребенка, помня о случае со штурмом замка, который он изобразил на стене своей квартиры, но контуры расплывались под карандашом, острые черты сглаживались, и на листе выходило что то непонятное, похожее скорее на абстрактное изображение посмертной маски Рамсеса II, чем на лицо мальчика из видения. Денис глотал горстями анальгин, пытаясь унять головные боли, и с каждым днем становился все более и более замкнут в себе.
Катя, после разговора в парке у «чертова колеса», пропала.
Девушка скрывалась от него. Он знал, что она встречается с парнем, которого он видел полтора месяца назад на ее дне рождения.
Парень в идиотском камуфляже с нелепыми нашивками на карманах.
Он их даже видел вместе, когда проезжал с Лузгой по Садовому кольцу. У Курского вокзала Катя с ним под руку стояла в очереди за гамбургерами и пивом. Она была скучной и подурневшей, с потухшими глазами, а этот идиот бросал во все стороны масленые взгляды: «Глядите все, какая у меня телка!»
Как то так…
Лузга только ухмыльнулся тогда, дергая рычаг переключения скоростей новых, подаренных Яговым «жигулей», управление которыми Денис так и не освоил пока. Он постоянно въезжал то в бордюр, то в кустарник, периодически теряя пространственное ощущение габаритов автомобиля. Вскоре Лузга предложил свои услуги в качестве шофера и перебрался с заднего сиденья на водительское.
— Выпендривается девка, характер тебе демонстрирует… — заключил Эрнестыч после своего рассказа о том, что он видел на прошлой неделе Катю несколько раз на улице Качалова, смотрящую на окна квартиры Алешина.
Денис тоже слабо понимал причины такого поведения девушки.
Знал, она думает о нем, скучает и звонит ему вечерами. Звонит и подолгу молчит, закрыв динамик трубки влажной ладошкой.
— Алло, Катя, это ты?
«Ш шш ш шш…» — потрескивало и шипело в телефоне.
— Катя, я знаю, что это ты!
«Тутутуту…» — срывалась в отбой трубка.
Ему не хотелось влезать в ее мозг и копаться в ее душе.
Он сдерживался.
Джентльмен…
А она, видимо, ждала этого, желала, чтобы он сам все понял и сделал первый шаг к примирению.
Ей очень этого хотелось.
А он все медлил и медлил.
Тем временем дни обрастали событиями. Горелов требовал у Алешина прогнозов относительно эффективности расследования государственных спецслужб по делу «Проволоки» — груза 289 А. Ягов нервничал, брался то за одно дело, то за другое, устраивал постоянные проверки своей охране, инсценируя покушения, дергал Дениса с уточнениями «персоналок». Потом вдруг уезжал на Северный Кавказ в Дагомыс, в тот же день возвращался и сразу летел в Таллин.
Арушунян слезно просил Дениса поставить диагноз его дочери, страдающей какой то стадией сахарного диабета. Сулил золотые горы и очень обижался на однообразные ответы Алешина:
— У Анжелики диабет. Надо срочно начинать лечение, иначе она погибнет.
Постоянно напоминал о себе Лузга своими бредовыми планами захвата власти в клане после предполагаемого бегства шефа за рубеж. Эрнестыч чувствовал себя все более и более уверенно и даже начал осторожно готовить штурмовую группу из недовольных штурмовиков Могилова. Алешину, еще не принявшему окончательного решения, приходилось на всякий случай проверять всех заговорщиков и предостерегать Лузгу от опасности напороться на двойного агента контрразведки Могилова или службы безопасности шефа.
Денис изнывал от всего этого бреда.
Он прятался от всех. Когда у матери, когда в общежитии, у Олега Козырева, или в пустующей квартире Лени Неелова, женившегося на дочери не то мясника татарина, не то парикмахера осетина, отчего его мать, режиссер Театра Вахтангова, пришла в полнейший ужас и, подписав контракт с бродвейским «Цезарем», уехала за океан.