Под ногами Олега лежал ещё, видимо, выпавший из открытого шкафчика над унитазом, пластмассовый тюбик шампура «Желтковый» и почему-то пластиковый флакон жёлтого цвета с изображением весёлого красного утёнка — болгарский детский шампунь «без слёз» «Кря-кря» с карамельным запахом и цветом, сделанный из ромашки, крапивы, череды с отдушкой ароматов банана и ванили. Алёшин прошёл мимо добровольца-сантехника по коридору к двери крохотного туалета, напоминающего пенал. Он закрыл дверь за собой на защёлку, накрыл выцветшей пластиковой крышкой унитаз и сел, обхватив ноющую голову руками, стараясь унять магнитную бурю в голове. Но это не помогло…
В мозгу отчётливо звучало всё, о чём говорили в комнатах и на кухне. Он слышал обрывки фраз — то складные, то в виде разрозненных восклицаний. Видел лица говоривших и их настоящие мысли. Он даже как будто видел лица говорящих. Да, это точно были не слова, это были чужие мысли. Слова от мыслей можно было отличить по отсутствию всякой интонации, словно говорил робот или животное.
Чужие мысли…
Их мысли…
Мысли оставшихся за дверью людей…
Он уже слышал их, пока разговаривал с девушкой в комнате, усыплённый мягким светом торшера и синим мерцанием телевизора, и её удивленно восторженными глазами.
— Денис! — послышался теперь из-за двери туалета, как из другого мира, голос Олега Козырева, — ты где? Я кран починил уже, смотрю, а тебя нигде нет…
— Я здесь… — с трудом проговорил Денис, — подожди, сейчас выйду…
Чувствовался по кислому табачному дыму, идущему из коридора в вентиляционную решётку туалета, что прямо за дверью закурили «Мальборо», явно не Олег — «Мальборо» были только у кооператора Кирилла.
— Он просто трусит, и прячется о нас после своих приставаний к Катьке! — и впрямь послышался наглый голос Кирилла, — выходи, трус…
— Леопольд, выходи, подлый трус! — в тон ему сказал чей-то голос, похожий на голос длинноволосого парня с кухни.
Денис знал, что дверью стоит ещё и Лёня, а Катя с Наташей курят на балконе, и парней, пьяных, ищущих весёлых приключений, или хотя бы зрелища, кооператор подбил затеять ссору с ним — нахальным незнакомцем Денисом, и они уже наготове…
Полуголая ритмическая гимнастка Маша и Катя стояли там же, с тревогой посматривая на воинственных молодых людей. Как ни старался Алёшин с момента прихода сюда игнорировать эту восемнадцатилетнюю красотку — ничего не получалось. Катя была красива той русский красотой, что встречается только на картинах Васнецова да в старых советских фильмах-сказках. В ней не было обычного для современных девушек торгового взгляда на финансовую сущность партнёра. Она смотрела на мужчину как природа, а не как кассовый аппарат, и её симпатия распространялась и на внутренний мир человека, с которым предстояло жить, а не только на его кошелёк, одевающий и кормящий, да и только. Катя была той девушкой, которую Алёшин подсознательно искал, которая могла оценить его самого, а не имущество, которого он и так не имел никакого. Более того, она была так молода и не собиралась сейчас заводить семью, что делало связь с ней для него возможной и гарантировало от взгляда не него как на источник каких-то материальных благ, что неминуемо произошло, будь она старше, тем более уже с ребенком. Романтическое представление о мире, жизни и любви пока преобладала в её взглядах, и он — студент, поэт и не совсем внешне урод, вполне в них вписывался. Однако её настойчивый ухажёр Кирилл, имеющим за спиной какую-то поддержку торгашеской мафии, наверняка, связанных с бандитами и кгбшниками, создавал явную помеху их сближению, и девушка не только должна было ответить ему симпатией, но её ещё предстояло отбить и затем удержать, словно бы написать историю в стиле буржуазного французского романа прошлого века, вроде Бальзака. Однако в любом подобном европейском романе той поры все так или иначе стремятся к счастью, что тривиально и в общем-то вполне по-животному: жильё, секс, дети, еда, а за что скотину любить? Особенно интеллигентов олигархического типа — ленивых, нелюбопытных, никому, кроме жадных придворных не нужных, которые только мешают прогрессу… А больше можно было молодой девушке полюбит страдающих героев Достоевского или Толстого, не стремящихся к счастью, зато ищущих хоть искру божественного, а не животного в себе и других! Даже несмотря на то, что те, кто занимается поиском смысла жизни и поиском ответов на вопрос, как хорошо и правильно жить, после этого уже не сможет вернуться к счастливой жизни. Особенно это понимание сущности восприятия мира Катей было важно Денису, постоянно читающего омерзительные животные мысли. Но как быть ему теперь с Катей…