Когда он вернулся из тюрьмы домой, то часто сидел на детских площадках. Но он боялся выйти к детям, боялся, что может напасть на какого-нибудь ребенка, испытывая ярость и одиночество одновременно. Бэзил начал пить, хотя никогда не любил этого — ненавидел вкус спиртного. Ему приходилось делать себе сладкие коктейли, чтобы проглотить хоть каплю. Но спиртное не всегда удерживалось в его желудке. И каждую ночь ему было плохо.
Но когда Терри вышел на свободу, он вновь нашел Бэзила, и старые добрые времена вернулись. Мертвый период миновал. Он снова был человеком Терри. Он был его водителем, занимался его письмами и счетами, присматривал за ним как заботливая мама.
Поэтому и ожидание было для Бэзила радостью. Даже в этой части города. Господи, прямо Бомбей какой-то. Черная дыра Калькутты. Мрачные трущобы, кишащие пакистанцами. Но пакистанцы ничуть не хуже других, они заняты своими делами. И здесь он в безопасности.
Он посмотрел на магазин на другой стороне дороги. Помещение залито ярко-желтым светом, на полках консервные банки, а на улице, у входа, — коробки со странными овощами. Невысокий мужчина в круглой шляпе и длинном переднике стоял в дверях и смотрел на улицу. Покупателей не было.
Тут задняя дверь машины открылась, и Терри забрался внутрь. Бэзил не заметил, как тот подошел.
— Все в порядке? — спросил Бэзил. — Это был он? Его брат?
— Да, — ответил Терри.
— Узнал что-нибудь полезное?
— Нет. Он выгораживает Чеса.
— А что за старикашка в очках вместе с ним?
— Не знаю. Но это неважно.
— Мы проследим за ними?
— Да. И если ничего не проявится, немного надавим.
Бэзил почувствовал легкое возбуждение, жаркой волной прошедшее по его телу. Ему хотелось посмотреть, как работает Терри. С того злосчастного момента в тюремном туалете он больше не видел, как Терри применяет силу. Ему это просто не было нужно, люди и без того здорово пугались. Но Бэзил знал, на что Терри способен.
Он вспомнил, как, набравшись храбрости, спросил, за что сидит Терри. Выяснилось, что Бэзил зря так волновался, — Терри был рад все ему рассказать.
— Ты, Смолбоун, меня уже знаешь. Я не из тех, кто дает на себе ездить. Я знаю, что правильно, а что — нет. Есть определенные правила, одинаковые для всех. Если кто-то относится ко мне неуважительно, то ему надо преподать урок. Во всем должен быть порядок. Я тогда работал на стройке, кровельщиком. Прежде я никогда этим не занимался. Я помогал другу. Как правило, я не занимаюсь физическим трудом, это ниже моего достоинства. Так вот, там был один архитектор. И он стал ко мне придираться с самого начала, понимаешь? Высказывал что-то, вообще слишком много говорил, выставлялся:
— Ты делаешь неправильно. Делай вот так. Делай эдак. Бе-бе-бе…
У меня башка от него болела. Однажды в обеденный перерыв я сидел и ел сэндвич, запивая чаем из кружки. Никого не трогал. А он влетел и принялся орать:
— Какого черта ты делаешь? Этот хренов рубероид лежит не той стороной, ты, слабоумный!
— Плохие слова, непотребное поведение, — с этим я еще мог смириться, но когда он стал называть меня слабоумным, я решил осадить его. Я спокойно встал, снял шапку и посмотрел на него. Просто посмотрел. Спокойно. И сказал ему, вежливо так:
— Может, возьмете свои слова обратно? Я насчет слабоумного.
А он:
— Нет. Ну, добавил еще, что меня вышвырнут со стройки, что я — тупой, и другого мнения быть не может.
— И что ты сделал?
— Я скажу тебе, Смолбоун, что я сделал. Я распял его.
— Ну да. Ты избил его. Но как именно?
— Я же сказал, что распял его. Я прибил его к двери с помощью строительного пистолета.
— Господи Иисусе!
Глава седьмая
Вся набережная была украшена яркими лампочками, словно волшебными огнями, и Пайк вспомнил, что скоро Рождество. Возникало ощущение, что пейзаж сошел с какой-то праздничной открытки. Небо было розовым от сияющих гирлянд, вода отражала их свет темной и серебристой рябью. Экскурсионный кораблик с пыхтением плыл вниз по течению к Гринвичу, оставляя позади себя мерцающие волны. На другой стороне реки высился Южный Банк, и при ночной иллюминации его мощные бетонные стены выглядели почти нарядно.
— Ого! — сказал Ноэль. — Как прекрасна ночная река!
— Миленько, — равнодушно заметил Пайк.
— Сентиментальность тебе чужда, верно?
Пайк рассмеялся.