Поломанная
Мария Слуницкая
1. Грёбаное утро
Крадусь по тёмному коридору, стараясь угадать, какие половицы окажутся скрипучими.
Будь у меня зритель, он бы решил, что я играю в классики. Прыг. Скок. Прыг. Скок. Совсем как в детстве.
Только я уже не ребёнок, и играть теперь приходится по-взрослому. И мне нужно постараться, иначе Чудовище снова победит. Останавливаюсь и слушаю. Спешка — дитя страха. А страх неизменно приводит к поражению. В этот раз все должно получиться. Сегодня я вырвусь из ада, пусть у меня и нет на руках обратного билета.
А вот и дверь. Берусь за ручку и медленно тяну на себя. Стоп… Если потянуть ещё, она заскрипит, и он услышит. Кое-как протискиваюсь и снова замираю. Вроде тихо. С лёгкостью добираюсь до стола и выдвигаю левый ящик… В свете желторотой луны поблёскивает лезвие ножа. Моё спасение. Касаюсь пальцами рукоятки. Металл обжигает холодом, но я не отступаю. Время пришло. Нож уже у меня в руке, когда позади раздаётся мерзкий шёпот:
— Ты не сможешь от меня избавиться.
Резко оборачиваюсь, выкидывая для защиты руку с ножом. Чудовище здесь… Передо мной.
— Брось… — шипит он, приближаясь ко мне. — Я — часть тебя и всегда буду с тобой.
Его лицо кажется безумным и будто утопает в душной темноте. Нет, не так. Его лицо — порождение самой тьмы.
Пячусь назад, но упираюсь спиной во что-то твёрдое. Столешница больно впивается в поясницу. Бежать некуда. Силюсь закричать, но не могу издать ни звука. Так всегда бывает, если он оказывается рядом. Он прав. Я принадлежу ему. Пальцы слабеют, выпуская нож. Он опять победил. Он снова меня обыграл.
— Как тебе моя игра? Неужели ты думала, что тебе удастся сбежать? — Чудовище приближается, а меня начинает трясти. — Ты моя и так будет всегда! До самой твоей смерти… А когда тебе можно умереть, решу тоже я…
В его руке мелькает оранжевый огонёк. В нос ударяет запах табачного дыма. Ужас пронзает грудь, будто нож, которым я так и не сумела воспользоваться.
— Ты ничему не учишься… Тебя следует наказать…Он берёт мою руку и поворачивает ладонью вверх. Хочу вырваться, но ничего не выходит — тело не слушается, даже дышать не выходит. Жёлтая капля огня опускается на ладонь, дикая боль впивается в кожу, и я наконец-то начинаю кричать.
Вырываю руку и бросаюсь к потерянному ножу. Хватаюсь за него, будто утопающий за соломинку.
— Не подходи!
— Знаешь, что? Мне это уже надоело… — он медленно наступает. — Пожалуй, надо бы тебя наказать… Белая комната или тёмная?
— Нет… Нет, пожалуйста…
— Хотя лучше использовать твою любимую воду. Мне нравится слушать твои крики, нравится видеть, как ты корчишься в судорогах, а потом нравится брать тебя такую податливую и мягкую, почти мёртвую… Почти…
Он делает шаг, двигаясь, словно тень. Тень, которая причиняет настоящую боль. Замахиваюсь и с криком бросаюсь на него и… открываю глаза. Щурюсь от яркого света.
Никого. Я у себя в гостиной. Одна.
Я прикончила его. Он давно гниёт в могиле.
Но вся шутка в том, что он оказался прав. Чудовище можно убить, но только не в собственной голове. Рука до сих пор горит там, где он оставил ожог. Растираю шрамы пальцами, как будто это может помочь. Смешно, но ни мои жалкие попытки, ни годы терапии не смогли ничего изменить. Даже таблетки уже не спасают.
Голова раскалывается так, будто топором прошлись. Делаю неимоверное усилие и отрываю затёкшее тело от кресла. Опять не дошла до спальни. Хотя это не так уж и страшно — в спальне положено спать, я же давным-давно утратила эту роскошь. А корчиться от кошмаров можно и здесь.
Глубоко вздыхаю и нетвёрдой походкой направляюсь в душ, по дороге избавляясь от мятой одежды. На пороге замираю, как вкопанная.
Как и вчера. Как и год назад.
Кажется, что этот страх со мной всю жизнь. Ненавижу себя.
Всё-таки переступаю порог и, боясь передумать, влетаю в кабину. Каждодневный ритуал, осточертевший до колик в животе. Или колики от голода? Когда я в последний раз нормально ела? Не помню. Да и не все ли равно?.. Капли стекают по телу, зажмуриваюсь изо всех сил, чтобы не завизжать. Прогресс все же есть — раньше я выла в голос, потом лишь скулила и плакала. Сейчас нет и этого.
Но избавиться от привычки жмуриться, никак не могу. Заставляю себя проходить через «любимую» экзекуцию каждое грёбаное утро. И все бы ничего, только никак не пойму — зачем мне все это?.. Можно неделями не мыться, слова никто не скажет — попросту некому, но я упорствую, заставляя себя раз за разом участвовать в собственной казни.
Ухмыляюсь под струями ледяной воды, ласкающей моё никому ненужное тело. Улыбаюсь своим мыслям. Возможно, других одиночество угнетало бы, но не меня. Я же им наслаждаюсь. Звучит пафосно, особенно для той, что не желает топтать эту грешную землю.
Срываю с крючка полотенце — конечно, его не мешало бы поменять… Раздумываю секунду.
Нет, завтра…
Обманываю себя, надеясь, что завтра вообще никогда не наступит. Совершенно голая шлёпаю в кухню, не заботясь об одежде. Не вижу смысла, ведь живу я в лесной глуши за городом и совершенно одна. Да что там… Поставьте меня в центр самой оживлённой площади, я и там буду чувствовать себя так же.
Чувства.
Мне казалось, я на них давно не способна. Когда тебя ломают, пытают, калечат, перемалывают душу в кровавое месиво, ты даже радуешься способности больше не чувствовать. Только человек устроен так, что чувства никуда не исчезают. Иногда ты их замораживаешь в тщетной попытке себя защитить, но проходит время, и они вновь оттаивают, а потом и вовсе текут рекой, в конце концов, превращаясь в бурный поток водопада. Другой вопрос, что вода в нем мутная и отдаёт гнилью.
Открываю холодильник и… закрываю. Пусто. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз закупалась провизией. Кажется, целую вечность назад. Хотя нет. Вечность назад я находилась совсем в ином месте — в подвале сумасшедшего, который…
Встряхиваю головой, стараясь прогнать жуткие воспоминания — от них до сих пор кровь стынет в жилах. Бесполезное занятие, если честно, но привычку из себя так просто не вытравишь, особенно, когда ещё и докторша пытается тебя наставить на путь истинный:
Вы должны жить дальше.
Со временем станет легче.
Наступит момент, и всё произошедшее покажется дурным сном.
В чём-то она оказалась права. От произошедшего до сих пор дурно. И сны отнюдь не лучше.
Вздыхаю. Нахожу на столе старую вазочку, доставшуюся от бабушки… Ничего особенного — обычное дешёвое стекло, но память есть память. Нашариваю на дне старый сухарь и кладу в рот. Десну царапают шершавые крошки, но я давно не обращаю внимания на такие мелочи. Жую себе дальше и думаю, чем заняться сегодня.