Не могу называть его Ником, только не теперь, когда среди бела дня приходится смотреть ему в глаза. Вчера, в темноте, не видя его, было легче. Сейчас же я снова вижу перед собой врача, изучающего меня под микроскопом.
— Ладно, пойдёмте завтракать, а то нам не достанется печенья, мы ведь знаем, что миссис Фишер своего не упустит! — зовёт Док, подмигивая.
Не сразу до меня доходит, что я смеюсь. Давненько такого не случалось. Спохватываюсь и замолкаю.
— Не корите себя за обычную человеческую реакцию. Вы никого не предаёте тем, что пытаетесь жить дальше.
Как же он не прав. Но я благоразумно молчу, не желая снова пускать его к себе в голову.
14. Пускание крови
— Черт! — чертыхаюсь от боли. — Может, пусть этим займётся миссис Фишер? Она ведь вроде как медсестра.
— А я вроде как врач. И взять кровь могу и сам! — бросает вызов Док, снова пытаясь нащупать указательным пальцем мою вену, почему-то все время ускользающую от него. — Сожмите руку в кулак.
Выполняю просьбу, хоть и скрипя зубами, ведь деваться все равно некуда — прошла неделя со дня приезда в Солти-Бич, так что сегодня он может всласть поизмываться надо мной: взвешивание, измерение давления, забор крови… С последним никак не ладится, вот мы и торчим в кабинете первого этажа, где до сегодняшнего утра я ни разу не бывала. До одури хочу покурить, но Док на страже моего и без того шаткого здоровья — ни есть, ни курить мне с самого пробуждения не позволяет.
— И когда в последний раз было это самое «сам»? — интересуюсь, теряя последние крохи терпения.
— Давно, но не переживайте, это как езда на велосипеде — научившись однажды, уже никогда не разучишься.
— Плохой пример. У меня не было велосипеда!
О чём он вообще? Моя мать тряслась над своей единственной дочерью и не позволяла привычные для детей радости.
— У меня тоже! — отвечает тот с улыбкой, массируя мою руку от запястья к локтю, и я даже сквозь перчатки ощущаю тепло его пальцев, отчего становится как-то не по себе.
— Оно и видно, — язвлю, естественно, имея в виду вовсе не велосипед. — Как же хочется курить…
— Курить вредно.
— Умирать — тоже.
— Вам это и не грозит, — с уверенностью произносит Док, продолжая терзать мою руку.
— Ну почему же. Судя по тому, как вы берете кровь, я вполне могу скончаться от ожидания…
— Вот видите, вы уже и шутите. Жизнь налаживается.
— Вообще-то, это был сарказм, если вы не поняли.
— Не дёргайтесь, пожалуйста, — мой врач, наконец, вводит иглу мне в вену. — Ну вот. Я же говорил — проще простого.
— Вам проще простого, а я вся исколота, — ворчу недовольно.
— У вас вены плохие, — оправдывается он, отрывая полоску пластыря и запечатывая место укола.
— Ага, как же. Рассказывайте. Плохому танцору…
— В клинике медсестры тоже с вами намучились, — сняв перчатки и небрежно бросив их в мусорное ведро, сообщает Док.
— А в центре переливания у меня с лёгкостью брали кровь. Наверное, там специалисты были получше, — замечаю с ехидством.
— Не думаю. Просто тогда вы были несколько… в другой физической форме, а это напрямую влияет и на состояние вен.
Его слова неприятно оседают на дне сознания. А ведь правда, сейчас я вряд ли удержу в руке даже ручку. Сей факт неожиданно раздражает, если не сказать больше. Сразу вспоминаются санитары на крыльце больницы. Будь я порасторопнее, глядишь, разбросала бы их, как тряпичных кукол, а сейчас я сама смахиваю на тряпку. От подобных мыслей становлюсь противна сама себе.
— Тогда трагедией в жизни для меня было неудавшееся свидание, — опять оправдываюсь, только не пойму, зачем.
— Да, а теперь, как я уже говорил, вам нужно научиться жить заново, — как ни в чём не бывало отвечает он, укладывая пробирку с бордовой жидкостью в небольшой чемоданчик.
— Конечно, что может быть проще, правда? — усмехаюсь, хотя ничего смешного во всем этом не вижу.
— Никто не говорил, что будет просто!
Щёлк… и крышка ящика со звоном закрылась.
— Точно. Ещё одна схватка длиною в жизнь. Кажется, меня потянуло на философию, да?
— Что я считаю неплохим знаком. А теперь пойдёмте, вам нужно поесть и принять таблетки.
— Э, нет. Сначала я схожу покурить.
— Деточка, как вы? — миссис Фишер, поедая третий кусок пирога, смотрит на меня с сочувствием.
— Замечательно! — стараюсь быть белой и пушистой и говорить только то, чего от меня ждут.
— Попробуйте пирог. Вишнёвый! — пододвигая ко мне тарелку, хвастается женщина.
— Спасибо, — беру небольшой кусочек, хотя чувствую, что яичница и так встала поперёк горла.
— На здоровье! — уже вовсю перекатываясь по кухне, бывшая медсестра складирует грязную посуду в раковину.
— Миссис Фишер, не нужно. Мы сами все уберём, — поднявшись из-за стола, выпроваживает её доктор Браво и жестом приглашает меня к мойке, а сам берётся за уборку стола.
— Да мне совсем нетрудно… — протестует старушка, но тот непреклонен, потому как считает, что повседневные дела помогают пациенту войти в колею обычной жизни.
Так что миссис Фишер покидает кухню, а мне ничего другого не остаётся, кроме как занять место у раковины и засучить рукава повыше.
— Кстати, сколько я сейчас вешу? — до последнего момента мне не особо был интересен результат, а теперь вот неймётся.
Названная им цифра ввергает в шок.
— Это вы ещё немного поправились за эту неделю… — бьёт по больному Док.
— Ну… по крайней мере, я жива, — намыливая первую тарелку, констатирую я.
— Ваша правда. Но, уверяю, благодаря режиму питания и прогулкам на свежем воздухе, показатели быстро изменятся в лучшую сторону.
— Думаю, этого мало.
— В смысле? — он замирает с полотенцем в руках.
— Я желаю вернуть прежнюю форму.
— Весьма похвально, но могу я спросить, откуда такие перемены?
— Просто хочу суметь постоять за себя, если придётся, — и я нисколько не лгу.
— Даже не знаю, радоваться или пугаться подобному заявлению, — признается он, принимая из моих рук блюдо из-под пирога.
— Обещаю никого не убивать, — заверяю, хотя и не совсем уверена в том, что смогу сдержать слово в случае чего.
— Что ж, как ваш лечащий врач, советую начать с элементарного.
— И с чего же?
— С зарядки.
— С зарядки? Вы что, смеётесь?
— А вы чего ожидали? Тренажёров и персонального тренера?
— Было бы замечательно. Если нужны деньги, я все оплачу.
— Исключено.
— Черт возьми! Сначала вы уговариваете меня жить полной жизнью, а теперь запрещаете…