— И кем он в итоге оказался?
— А с чего вы взяли, что я это выяснил?
— Не знаю, но мне так кажется.
— Что ж. Все верно. Я узнал, правду, когда был уже взрослым… — его голос звучит глухо и как будто механически.
— И что же? — меня так и распирает от любопытства. — Хоть одна из ваших фантазий сбылась?..
— Увы.
— Вы виделись с ним? Разговаривали?
— Ни разу.
— А хотели бы?
— Он умер. Так что разговор бессмысленен. А теперь вы расскажите о своей семье.
— Чего?.. — я вопросительно изгибаю бровь.
— Ну как же. Мы ведь договаривались делиться откровениями баш на баш, — объясняет он, словно малому ребёнку.
Черт! Его просьба заставляет меня поперхнуться последним куском бутерброда. Только сегодня я вспоминала своих близких, а теперь меня заставляют рассказывать о них. Это ведь моё, личное.
Но уговор есть уговор, в конце концов решаю я. К тому же врач, который не просто выуживает из тебя информацию, а вынужден взамен делиться подробностями собственной биографии, подкупает. По крайней мере, я не чувствую себя эмоционально голой. Это ведь даже не белье снять. С душой все иначе. Так что я мысленно злорадствую: если с меня снимают слой «одежды», то и моему врачу приходится «раздеваться». Ну и надеюсь на фортуну — может, смогу отделаться общими фразами, но зато мне будет засчитан ещё один сеанс.
— Да нечего особо рассказывать. Про Дэнни вы знаете, а мать погибла спустя год после моего похищения.
Надо же. Все уместилось в одно предложение.
— А ваш отец?
— Отец умер от сердечного приступа, когда мне было тринадцать… — честно говоря, я была уверена, что он будет выспрашивать о гибели матери, потому очень удивляюсь. — Вслед за ним скончалась и моя бабушка.
— Значит, отец и бабушка ушли из жизни, когда вы ещё были подростком? — а этот его вопрос такой… врачебный, что мне хочется рассмеяться.
— Ага, хоть кто-то умер не из-за меня. А от бабушки мне даже наследство досталось, — хвастаюсь я, с горечью вспоминая маленькую вазочку из дешёвого стекла.
— Вы вините себя в смерти матери? — ну вот и приплыли…
— А вы бы не винили? И что вам вообще об этом известно?
— Не так уж много. Вас похитили и ваша мать не выдержала горя…
— Не стоит смягчать. Это была передозировка таблетками.
— Вы ведь не думаете, что она специально…
— Не знаю. Вы мне скажите…
— Я думаю, это случайность. Пока остаётся надежда на возвращение, мать будет ждать и скорее всего не пойдёт на самоубийство.
— Мне должно стать легче?
— Я просто пытаюсь донести до вас, что вы не в ответе за то, что происходило с вашей матерью. Вы были в плену, вы сами старались выжить. И у вас вышло. Вы выстояли.
Выстояла?!
Слово действует на меня, словно пощёчина. Внезапно вокруг все меняется, воспоминания о том времени настолько ясно предстают перед глазами, что я уже нахожусь не в здесь.
Я в больнице.
Двое в небрежных мятых костюмах входят ко мне в палату. У одного — того, что пониже, в руках блокнот и ручка. Раз за разом они задают одни и те же вопросы. На все мои просьбы сообщить матери, что я нашлась, они не реагируют. Спустя час я была готова их разорвать на куски, но вместо этого меня накрыла истерика. И только появление доктора Пейджа заставило их уйти. Он же и сообщил сухим официальным тоном, что моя мать не придёт. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. С тех пор я ненавижу этого равнодушного старикашку.
Моргаю несколько раз, чтобы прогнать видение, которое прочно заняло почётное место на полке моей памяти. Нет, я не выстояла, а со всего маху рухнула в глубокую яму, откуда и по сей день не могу выбраться. Даже не так. Меня безжалостно столкнули в неё и с интересом наблюдали, что я буду делать. И до сих пор наблюдают.
— Я смогла выжить, но потеряла мать. И это для вас «выстояла»? Кстати, вся информация наверняка есть в моей карте… — с опозданием доходит до меня, — так чего вы мне голову морочите?
— Сухие факты никогда не расскажут того, что может поведать пациент.
— Ну да. Мой мир рухнул, но Вам нужны милые подробности об этом.
— Ваш мир рухнул, но вы нашли в себе силы жить дальше.
— Мне просто не оставили выбора: сообщили «скорбную новость» и упрятали в психушку. Хотя я уверена, что все это отражено в моем деле, которое вы должны были изучить вдоль и поперёк. Каждый уважающий себя врач обязан ознакомиться со всеми материалами и подробностями, разве нет? Вы знаете про Дэнни и даже про его жену и сына. Вы знаете про пекарню возле моего дома… Да к черту, вы знаете обо мне больше, чем я сама.
— Во-первых, многими данными полиция так и не поделилась. Во-вторых, каждый уважающий себя врач в первую очередь опирается на беседы с пациентом, из которых уже делает определённые выводы. И, в-третьих, каждый человек, когда в его жизни случается что-то страшное, проходит через несколько стадий осознания произошедшего. Сначала он испытывает шок и отрицание. Вам сообщили о смерти матери и сразу же отправили в стационар, не позволив удостовериться в правдивости сказанного. Вы ведь даже могилы не видели… Думаю, первое время вы подсознательно надеялись на ошибку.
Я прикрываю глаза и переношусь в прошлое.
Спотыкаясь и то и дело проваливаясь в снег, бегу на кладбище, стоило мне выписаться из больницы. Холодный воздух щекочет ноздри, а ветер гладит своими морозными пальцами по щекам. Вот и кладбищенские ворота. Вспоминаю, как в детстве мы с Дэнни любили играть здесь, катаясь на калитке, словно на качелях. Вот и доигрались… Прохожу между неровными рядами могил в самый конец. Ещё издали вижу несколько свежих надгробий с добротными крепкими деревянными крестами. Новенькая табличка так и разрывает сознание чёткими буквами.
Сара Бентон. Любящая жена и мать.
Надо поставить памятник…
— На смену шоку обычно приходит гнев и чувство вины, а уж вам было на кого гневаться и кого винить, не так ли?.. — доносится до меня голос Браво.
Гнев? — О да.
Чувство вины? — Ещё бы.
С кладбища возвращаюсь прямиком домой. В руке зажат ключ. Мне его принесли в палату перед самой выпиской те двое, в мятых костюмах. Ключ входит с трудом, будто замок заело, потому что им давно не пользовались. В квартире тихо. Так тихо, что у меня звенит в ушах. Гул нарастает. Напротив двери висит фотография в рамке — мы с мамой в обнимку застыли у театральной афиши. Подхожу и дрожащей рукой глажу мамино лицо. А потом в глазах темнеет, и я уплываю во тьму.
— Джиллиан… — и снова доктор Браво выдёргивает меня из воспоминаний, к которым я столько лет старалась не возвращаться. — Вы… плачете, — достав из кармана рубашки платок, он протягивает его мне, но я отшатываюсь, словно это змея… — Что вам вспомнилось?