— Не узнаете? — остановив машину, Док поворачивается ко мне.
— А должна?..
Снова разглядываю дом и в душе зарождается смутная тревога. Как будто впереди меня ожидает экзамен, о котором никто не потрудился сообщить.
— Давайте прогуляемся?..
Он уже открывает дверцу, и я следую его примеру. Улица встречает холодом и порывами ледяного ветра, завывающего унылую песню.
Мы подходим ближе. На старом прогнившем крыльце качается от ветра плетёное кресло с прохудившейся сидушкой, словно невидимый призрак уселся в него и развлекается.
Обходим дом, и оказываемся у парадной двери. Верчу головой и натыкаюсь взглядом на…
Мой приглушенный крик разрывает пространство вокруг. Отступаю назад. Только от прошлого не уйти.
— Боже, зачем вы привезли меня сюда?!
Не могу отвести глаз от мертвого дерева, которое тянет кривые ветви в блеклое равнодушное небо. Единственным, что я могла разглядеть в маленькое круглое окошко его ванной комнаты, была эта мёртвая сосна, застывшая среди живых собратьев… Я знаю каждый её изгиб, каждую веточку… Мне казалось, я и есть это дерево — такая же мёртвая, такая же бесполезная, такая же бесплодная.
— Джиллиан, все хорошо… — Док бережно берет меня за руку.
Хорошо? Нет, здесь так не бывает. Это место пронизано болью, отчаяньем и безысходностью.
— Я хочу уехать отсюда… — мои тихие слова тонут в вое ветра. — Увезите меня.
— Вы должны пройти через это… — Док мягко тянет меня в сторону дома. — Не бойтесь, я буду с вами.
Обрывки жёлтой полицейской ленты все ещё болтаются на парадной двери — она приближается, словно поезд, несущийся на всей скорости. И бежать некуда…
Как во сне наблюдаю за Доком. Он поддевает дверь, толкает плечом, и та скрипит жалобно, приглашая нас войти.
Щёлк. Комната озарилась тусклым светом — это Док нажал на выключатель. Надо же… хозяин дома давным-давно гниёт в земле, а электричество всё ещё работает. Мы входим, и в нос тут же ударяет слабый запах хлорки — прошло столько лет, а я до сих пор ощущаю его. Или он мне только чудится?..
Небольшая гостиная утопает в пыли. Кажется, что вещи застыли, впечатавшись в поверхность стола или телевизора, вросли в них.
— Как вы?.. — Док рядом, как и обещал.
Отвечать не хочу — знаю, что голос выдаст с головой. Ступаю осторожно, боясь потревожить призраков прошлого — как знать, вдруг они схватят меня и утащат в один из кошмаров?..
— Ч-что… — всё-таки шепчу с надрывом, — что я должна делать?
— Оставить прошлое в прошлом… Где подвал?..
31. Капля доверия
Дверь моей персональной камеры распахнута… Наверное поэтому, набрав побольше затхлого холодного воздуха в лёгкие, я заставляю себя переступить порог. Интересно, будь она закрыта, решилась бы я войти?..Тут почти ничего не изменилось. Все те же голые стены, пропитанные отчаяньем и болью. А вот матрас с койки исчез… Наверное, полиция забрала, как улику… Сколько горьких часов я провела здесь? Сотни тысяч…
К горлу подкатывает тошнота. Покачнувшись, чуть не падаю, но Док удерживает меня на месте.
— Вы выбрались. Спаслись… Вы должны осознать, насколько сложная эта была задача…
Он кивает на массивную железную дверь — сейчас она распахнута настежь, впуская ошмётки света из коридора.
Он опять прав. Только оказавшись снова здесь, я понимаю, как мне на самом деле повезло вырваться на свободу.
— Боже, так есть… — гипнотизируя койку, соглашаюсь я. — Теперь все? Мы можем ехать?
— Нет, пока ещё нет… — голос Дока печален. — Вас ждёт ещё одно испытание. Самое сложное.
— Какое?
— Осознать, что другого способа выбраться у вас не было… Пойдёмте.
Покидаем мою темницу и направляемся к лестнице, когда дальше по коридору я замечаю чуть приоткрытую дверь Белой комнаты. Она так и манит.
Неведомая сила тянет в неё заглянуть. И, под ободряющим взглядом доктора Браво, я решаюсь.
Слава богу, тут нет ничего, что напоминало бы о тех черных днях. Ни верёвок, ни наручников, ни крюков в стене — только пара отверстий для креплений, и отголосками его слова — ты моя, моя, моя… Усилием воли прогоняю страшные образы и отвожу взгляд.
Некогда белые стены покрыты пылью и все его стремления к чистоте кажутся не более чем порождением этой самой пыли. Он был одержим чистотой, вечно все вымывал и драил, но никакие порошки не смогут отмыть тебя, если в грязи измазана душа. Его была черна как смоль. А теперь и моя почти захлебнулась во тьме…
Поднявшись из подвала, Док не ведёт меня к выходу, он ведёт меня прямиком на кухню. Туда, где все и случилось. Туда, где была поставлена точка. Мною.
Обхожу стол и застываю подобно жене Лота, не смея отвести взгляд от… Нет, пятен крови не видно. То ли освещение слабое, то ли следов не осталось. Но они есть. Во мне.
— Я так боялась, что у меня разовьётся стокгольмский синдром… — признание даётся непросто. — Поэтому взращивала в себе ненависть к нему. Но её было столько, что досталось и мне самой, и миру, и даже господу богу…
— Стокгольмский синдром — это защитная реакция психики… Жертва убеждает себя, что мучитель делает с ней ужасные вещи ради ее же блага. Ваша психика оказалась крепче…
— Неужто, вы оправдываете то, что я сделала?
Смотрю Доку в глаза. Пытаюсь разглядеть признаки хоть малейшей лжи.
— Он был больным человеком. К тому же агрессивным. Вам повезло спастись.
— Вон там… — указываю пальцем в угол. — Я из жертвы превратилась в убийцу…
— Цена вышла невероятно высокой, да. Но пора себя простить… И жить дальше.
Жить дальше. Как это вообще? И все же…
— Не думала, что скажу это, но спасибо, что привезли меня сюда…
— Это то немногое, что я мог для вас сделать, — голос Дока звучит чуть хрипло. — А теперь пойдёмте, пора возвращаться.
С каждым шагом дышится легче. Я не оглянулась ни разу — хотя бы так оставив прошлое в прошлом. Усевшись в машину, позволяю себе только один-единственный мимолётный взгляд. В нём смешалось все: ненависть, презрение, боль и… облегчение.
И только сейчас до меня по-настоящему доходит, что все действительно кончилось. Больше он никого не обидит, не ударит, не унизит и не убьёт.
— Что будет с этим домом?..
Если мой вопрос и показался Доку неуместным, он ничем себя не выдал.
— Дом выставлен на аукцион, насколько я знаю… Но никто не спешит приобрести его по понятным причинам, несмотря на весьма демократичную цену.
— Значит, у него не осталось даже дальних родственников?.. — эта мысль почему-то приносит облегчение.