– Отрекись! – кричала в снежный гул Одетта.
– Что это? – Марья, не понимая, смотрела на происходящее.
– Снегурочка… – прошептала Наташа, – Моряна.
– Ой, Господи, сохрани нас! Марфа? – Анна прижала к себе Кузьму.
– Она! Чую… – обомлела Любава, вытаскивая из-под рубахи дивный медальон в форме самоцветной синей розы, в голубой оправе. – Держи, девонька! – Любава, пробиваясь и прикрывая ладонью глаза от свирепых снежных уколов, сквозь выросший частокол тонкого льда и снега, прорвалась к застывшей от удивления девушке и всучила Марье толстую цепочку с медальоном, на котором синими камнями была выложена роза. – Не отдавай никому, кроме меня, где бы ни была!!!
– Маша! – последним, словно снизу, из вороха снега услышала Марья крик мужа, и сгинуло все, словно и не было…
– Папа! – зареванный Кузьма кинулся на шею отцу. Наташа, сузив глаза, зло смотрела на бывшего близкого друга своей семьи, неужели ему когда-то рассказывала, как у нее все неладно, неужели он говорил, как беду отвести? Неужели из-за него потерялась в невероятно огромном пространстве Марья?
– Вот и все, – всплеснула руками Одетта. – Знать, сидеть тебе, Иван, и дом свой вовеки сторожить, сына растить, да жену ждать. Когда простит да полюбит вновь.
– Я отыщу ее, – не согласился Иван.
– Нет, ищи отныне в сердце своем, страдай, помни и жди. Вспомнит тебя – вернется. Любовь вспомнит – заклятие снимет. Вихрю-та нам надобен…
– В дорогу, девочки, собирайтесь, – уже Наталье и Анне сказала Одетта. – Спасибо, Любава, что сквозь заслон снежный прорвалась да медальон кому надо передала.
– Ох, и трудна будет эта дорога, – засокрушалась Любава.
Ночью у кровати Кузеньки читал Иван ему сказки, которые Одетта дала.
– Пап, а мама вернется?
– Конечно, милый, вот сойдет весь этот снег, и вернется мама…
– Про Сову мне прочти, – попросил малыш.
– Сейчас про Сову поищем, – Иван зашуршал страницами.
«…Лунная укачивающая колыбель. В окне, надо мной. Рваные и быстрокрылые тучи даже не закрывают ее. Опять я вижу ее, большую, бело-желтую, мерцающую и манящую. Сколько же тайн знает луна, сколько Неведомой силы связывает ее с Землей, с душою женской.» Бабушка тихо перебирала гречку при свете китайского фонарика. Света в городе опять не было, как, впрочем, и тепла. Лед и холод, исходивший от уснувших давным-давно батарей отопления, проникал в тело, закрадывался в голову. Даже собственная коса казалась ледяной змеей, сползающей по плечу.
– Ну и вот, – бабушка опять на минутку замолчала, щурясь над кучкой гречки и вынимая какой-то сор из крупы, – ты бы, Машута, носки надела потеплее, не лето.
– Мне не холодно, ба, а что было дальше?
– И надоело Забаве, что муж ее и детей обижает, пошла она к Великой Макоши и защиты попросила.
– А Макошь – это кто?
– Заступница бабья. Богиня такая.
– А! А как же Троица твоя?
– Ну, внуча, Макошь эта совсем в древности верховодила, не было такой души, которая бы ей хвалы не возносила. Вот, значит, и помогла Макошь Забаве. Послала по ее следу Полярного Охотника. Мужика, значит, северного, с другого моря.
– Ой, чукчу, что ли, бабушка?
– Да, нет! Ранее не было предрассудков таких глупых! Просто в каждом племени было несколько сильных охотников, жениться им строго-настрого запрещалось, любую по душе выбрать не могли. Ну, что ли, давай гречку засыпать?
– Ба, а дальше?
– Нельзя им было любить. Макошь запрещала, они обет давали такой.
– Зачем, ба?
– Да вот, как у Забавы, для таких случаев. Начинает мужик жену свою обижать да детей малых, выбирает тогда Макошь сильного Охотника, и направляет его к такой женщине, сердца соединяет. Забывает женщина и дети ее, что мужик-обидчик – отец и муж им, Охотника любить начинают, его за родного считают. Полярный Охотник сильный человече, его обычному мужику не сломить…
– Ба, а почему за тобой не пришел Полярный Охотник??
– Ой, Машуня, да времена изменились, Боги ноне совсем другим заняты, не до баб им, не до баб, не до слез девичьих…
«…Луна, опрокинутое зеркало моих переживаний и невысказанных слов. Опять тишина. Опять молчание. Спят дети, спокойно, ровненько, будто и мирно на сердце моем. Луна их не трогает, мысли не тревожит, сумятицу в душеньки не вносит. Моей боли не расскажет, во сне не навредит…
А он спит. Он спит, отвернувшись, не сказав ни слова, ни жеста не начертав рукой. И забыла уж давно я руки его, все забыла. Было ли, не было? Утром уходит, не произнося слова, приходит вечером, молчит, прозрачная я стала, сама себе чужая. Сколько лет дано женщине выдержать ту боль, которая в глубине души кроется? Не любишь – отпусти, любишь – скажи, изменись… нет, не надо, не хочу уже. Больно не делай, одна я осталась, а дети без меня, как тростинки на ветру, всякий сомнет, стопчет… А слаба я стала, вот и перед детьми вину чую, что плохая мать им я, отцом родным не любая.