– Это она на Марью смотрела, – когда мы уже без сознания были, – пояснила Наталья успокаивающим голосом. Но Анна съежилась под ледяным с золотом взглядом.
– А почему так долго смотрит? – сам собой возник вопрос.
– А вот и не поймем, – пожала плечами Марья, – словно знает она меня, вспомнить пытается? Неприятная особа. Но вроде как и я ее лицо где-то… – Марья поморщилась и замолчала.
– Значит, тебе, Аннушка, тоже Вихрютиной Царь-горы цветик понадобился?
– Цветик? Зачем он мне? – Анна поставила чашку на блюдце, переводя взгляд с Наташи на Одетту Юрьевну. Марья словно и не слышала ее вопроса, а все больше куталась в замысловатую шаль и грела руки о дымящийся чай в кружке.
– Любовь вернуть, милая, – Одетта ласково положила маленькую ладонь на руку Анне, – в прошлом году помешала Снегурка девочкам, а в этом пренепременно надо, или на века беда поселится. Да и со Снегурочки заклятье снять надо! Охотника отыскать Северного.
– Мы так не договаривались, – неожиданно вставила Марья, – сама попала, сама пусть и снимает!
– А надо так, деточка, – обернулась на нее Одетта, – надо теперь. Не только у Аннушки беда, у Снегурочки, как видишь, тоже, да и ты, голубушка, в нее давно попала, только не поддаешься пока, – Марья бросила быстрый взгляд на Наталью, но та спокойно пила чай, словно не замечая отчаянного «сигнала бедствия».
– Да какая беда, Одетта Юрьевна! Я за Кузьмой в школу. – и Марья скрылась где-то в прихожей, – я быстро! – прокричала она напоследок.
– Обидела я Марью, наверное, чем-то. – вдруг прошептала Анна.
– Да что ты, милая! – Одетта успокаивающе всплеснула ручками. – Марья – человечек сильный, беде не поддается, но и груза тяжелого не кажет для взгляда нашего. Уж который год неприкаянная девка-то моя, – продолжала Одетта, а Наташа вздохнула, – нет ей покоя, непростая она, и жизнь с ней в непростые игры играет. Сдюжила бы только. Собираться вам надобно, девоньки, пока заморозки не ударили, до Шаман-Камня добраться, а там в первый мороз зацветет Царь-цветок Вихрюта.
Раздался звонок.
– Марья? – замерла Наталья. – Так быстро?
– Да нет, не Марья то, – не согласилась Одетта, и поспешила к двери, раздался щелчок отпираемого звонка, в воздухе запахло первоцветами.
– Проходи, голубушка, – послышался мягкий голос Одетты, – проходи, чаю попьем пока….
В комнату вошла женщина лет тридцати пяти, красоты небывалой, с огромными озерными глазами, грустными и добрыми.
– Любавушка это, девочки, – представила Одетта молодую женщину, – Любава Ариева, наследница пророда нашего славного, от самого Венеда Борейского кровь. А это Анечка и Наташа.
– Очень приятно, – женщина тепло улыбнулась и села в предоставленное Одеттой Юрьевной кресло за столом. Одетта взяла прозрачную розовую чашку, в лепестках расписанную, и налила Любаве чай…
– Опять беда по земле нашей ходит, матушка? – неожиданно спросила Любава.
– Опять, милая, – согласилась Одетта, – помощь твоя надобна – медальон дедов на выручку.
– Медальон? – Любава встрепенулась, а затем огляделась по сторонам, прижимая руку к груди, словно пряча что-то под расписной рубашкой – Не вижу я, кому отдать его надобно, не просится сила пока ни к кому…
– Так вот, значит, – кивнула Одетта, – тогда попьем чаю, девочки, да и найдется страждущий за силой борейской…
И полилась тихая замысловатая беседа женских тайн, сокровенных воздыханий в перелистывании страниц молчаливой памяти…
Кузька пулей влетел по лестничному пролету и остановился у двери, толкнул, дверь поддалась.
– Мааа!!! Ты чего двери не закрываешь?
– Закрыла, золотой мой, – Марья глубоко вздохнула, – а ну-ка, отойди…
– Эй, есть здесь кто? – Марья специально пошире распахнула двери, а Кузьма уже тарабанил к Одетте в дверь.
– Привет, – из проема двери комнаты вышел человек.
– Ваня? – Марья в оцепенении смотрела на пропадавшего год мужа.
– Я… – отозвался он эхом, простишь меня, Марьюшка? Никого дороже вас с Кузенькой нет у меня, много странствовал, много видел, много понял…
– Живи, – резко отозвалась Марья, – знать, чуял, что сын скучал по тебе. Бог простит.
– А ты? – с надеждой спросил муж, оборачиваясь на появляющихся в дверях трех женщин и ребенка.
– А я – нет, – отрезала Марья, – заледенела я для тебя, заледенела!
– Стой! – закричала Одетта. – Отрекись от слов, Марья, немедленно! Отрекись! – Но Марья лишь холодно улыбнулась.
Странная сила с грохотом распахнула окна, в осеннем воздухе закружилась позема, перерастая в водовороты снега, белыми столбцами подступающими к Марье.