Камера была четырехместная, тесная, с узким зарешеченным окошком под самым потолком. Стены снизу были выкрашены темно-зеленым, на уровне глаз начиналась побелка. Зданию было не больше пяти лет, но побелка уже стала желтовато-серой, словно дыхание заключенных под стражу женщин было грязным и оседало на стенах. Пахло в СИЗО ужасно, в воздухе висел густой маслянистый запах пота, железа и бинтов, пропитанных кровью и сукровицей. Стены были липкими, словно их постоянно касались руками.
Запах и грязь мучили Полину не больше, чем грубость охранниц и сокамерниц. С ней в камере сидели три крепкие тупые бабы, все за разное, от драки до мелкого воровства, но при всей их непохожести друг на друга они отличались тем, что умели в мельчайших деталях, подробно и нудно обсуждать каждую минуту своей прошлой жизни и скудного тюремного быта. Иногда разговоры повторялись слово в слово и никогда не прекращались. Полина жила, окутанная маслянистым болезненным запахом и тягучими отупляющими разговорами.
Несколько раз ее вызывали на допросы, пытались узнать, кто рассказал ей о местонахождении Сережи. Вернее, от нее ждали подтверждения, что это был Рубин, но Полина, отвернувшись от следователя, говорила в стену:
— Я нашла его сама. Случайно.
Ее оставили в покое на несколько дней, и Полина подумала, что дело дошло до суда, когда надзирательница велела собрать личные вещи и повела ее по длинному узкому коридору во внутренний двор тюрьмы. Однако серая машина с решетками доставила Полину вовсе не к зданию суда, а на заставленный автобусами двор. Милицейский конвой высадил ее и передал под расписку хмурому водителю — худому, сутулому, одетому в теплую фланелевую рубашку и шерстяные штаны с нечетким узором-елочкой. Лицо его было обветрено, от носа к губам шли глубокие складки.
— То сюда их вози, то отсюда, — проворчал водитель, ставя под документом нервную, из мелких букв составленную подпись. — Уже решите с ними окончательно.
— Не твоего ума, — осадил водителя милиционер. — Им там лучше знать.
Милиционеры сели в машину и уехали, водитель ушел за автобус, а Полина осталась стоять посреди пыльного заасфальтированного двора, не понимая, что должна делать.
— Место занимай, чего стоишь, — сказал, выныривая из-за автобуса, водитель. — Ща набегут, займут все хорошие, знаю их. Будешь всю дорогу мучиться. Справа садись, мой тебе совет. Поедем, так солнце слева будет жарить. Поняла?
Полина кивнула и поднялась в автобус. Сидения в автобусе были уже не новыми, обивка вылиняла и местами растянулась. От них пахло детским садом, странной смесью запахов щей и молока. Из занавески, которую Полина расправила на окне, взлетела легкая пыль. Она уселась и положила голову на подголовник кресла.
Минут через пять водитель занял свое место, и автобус тронулся, Полина по-прежнему была в нем одна. Медленно и неспешно развернувшись, его тяжелый корпус выполз на городскую улицу. Через пятнадцать минут автобус остановился, и в салон вошли еще два пассажира, мужчина и женщина. Они шли по проходу, держась за спинки кресел, бросая на Полину робкие, вопросительные взгляды. Сели по одному, ехали, не глядя в окна. Так повторилось несколько раз, и в салоне собралось около десяти человек. Полина привыкла к тому, что они входят, успокоилась и задремала. Во сне она видела Сережу, который играл на площадке в детском саду. Ее разбудил громкий голос водителя:
— Давай, давай, заходи, шевелись. Ступеньки же, ну что ж ты! Ноги-то повыше задирай, кузнец ты мелкотравчатый… Заходите, ищите мамок своих. Сказали, тут должны быть мамки.
Полина открыла глаза, выглянула в проход. Там, возле кабины водителя, стояли пять детей, на вид от семи до четырнадцати лет. Все они были одеты в мягкие мешковатые курточки из хлопка, на девочках были прямые юбки по колено, на мальчиках – широкие брюки. Одежда была одного цвета: это был темно-синий цвет рабочих спецовок. Дети жались друг к другу, словно боялись того, с чем придется столкнуться в автобусе. Потом одна из женщин, сидевших в самом конце салона, истерически крикнула: