— Маша, Машка! Рома! Сонечка!
Старшая девочка отмерла, вгляделась и, всхлипнув, потянула за собой двух детей помладше, девочку и мальчика. Маленькая Сонечка сначала не поняла, что происходит, потом увидела маму, наморщила нос, заплакала навзрыд и потянула к ней руки. Женщина сгребла детей в охапку и прижала себе изо всех сил.
— Места занимаем, не стоим, — размеренно и ровно протянул водитель, и они расселись, замерли.
Еще один мальчишка лет тринадцати молча побежал к высокому грузному мужчине и уткнулся лбом в его широкую грудь. Последний же, самый маленький, остался стоять, напряженно вглядываясь в лица сидящих перед ним людей. Когда никто не позвал его, мальчик пошел по проходу.
— Мама? — спросил он, поравнявшись с Полиной. Та покачала головой, хотя отказывать было сложно. Мальчик пошел дальше и снова спросил кого-то, Полине уже не видимого:
— Мама?
Он был маленький. Наверное, когда его забрали в стабильность, ему было года три, и он не помнил маминого лица.
Мальчик дошел до конца прохода, но никого не нашел. Полина выглянула из-за спинки своего кресла и увидела, как он стоит там, растерянный, со слезами на глазах, и не знает, что ему делать. Она хотела подозвать его к себе, но подумала: а что если во время следующей остановки в автобус войдет Сережа? Ей тогда придется отсадить мальчика на другое место, и это будет, наверное, худшим поступком в ее жизни.
— Как тебя зовут? — женщина, которой вернули троих детей, тронула мальчика за руку.
— Виталик, — ответил он.
— Садись к нам, — она легонько потянула его к себе на колени. Рядом с ней, у окна, сидела маленькая Сонечка. Она прижималась к маме головой и тихонько всхлипывала. Старшие дети заняли места за матерью и сидели, наклонившись вперед, чтобы быть ближе.
— А моя мама где? — спросил Виталик.
— Пока не пришла, — ответила женщина.
— А когда придет? — спросил Виталик.
— Не знаю. Может быть, на следующей остановке. Может, через одну.
— А точно придет?
Женщина растерялась.
— Не могу тебе обещать, — ответила она, усаживая Виталика себе на руки, — но надеяться-то мы можем, правда?
Полина отвернулась от них, снова села удобно, откинувшись на спинку своего кресла. Она тоже хотела надеяться. И еще — завидовала женщине, которой хватило мужества принять чужого ребенка. Полина знала, что если бы ей вернули Сережу, она даже не заметила бы чужого одинокого мальчика, она занялась бы только своим, возвращенным, по-животному любимым детенышем.
Автобус остановился снова. Водитель вышел, и Полина услышала, как он открывает багажное отделение. Она выглянула в окно и увидела высокую молодую женщину в длинном шелковом жемчужно-сером платье, которая следила за погрузкой трех объемных чемоданов. Женщина разительно отличалась от тех, кто уже сидел в салоне — уставших, неухоженных, одетых в рабочую одежду. В каждом ее жесте была необыкновенная легкость свободного человека. К тому же, ни у кого, кто сел до нее в автобус, чемоданов не было. Полина подумала, что где-то уже видела ее, но не смогла вспомнить, где. Женщина вошла в автобус.
— Вы не мама Виталика? — крикнула ей мать трех детей, и женщина покачала головой. Она села на свободное место через проход от Полины. От нее волнующе пахло тонкими свежими духами.
Вскоре после этого они въехали в короткий тоннель, перекрытый железными воротами, которые открылись при их приближении. Медленно, с черепашьей скоростью, автобус вполз внутрь и замер. Они оказались в чем-то вроде шлюза, дорога и вперед, и назад была перекрыта. Полина почувствовала приступ клаустрофобии. Усилием воли она подавила в себе желание вскочить и выбежать из автобуса, заколотить кулаками по железной створке, над которой горел красный глаз светофора.
Что-то щелкнуло, запищало, красный свет сменился зеленым, автобус выехал в следующую зону. Полина успокоилась и задышала ровно. В этой зоне они тоже останавливались несколько раз. На борт по очереди поднимались взрослые и дети, одетые в те же сиротские синие спецовки. Каждый раз многодетная мать спрашивала вошедших о Виталике, но его никто не знал. Две девочки-подростка, вошедшие в автобус на одной из последних остановок, тоже не нашли своих родных, но плакать не стали, безразлично и покорно заняли свободные места.