Автобус ехал по пустынным улицам стабильности в разгар рабочего дня, мимо типовых домов, мимо предприятий за высокими воротами и редких прохожих, спешащих по служебным делам. Выглядывая в окно, Полина видела у себя над головой темную тень башен в сердце стабильности и по их положению скоро поняла, что автобус описывает широкий круг, объезжая все зоны первого кольца. В одной из зон в салон поднялся черноволосый худой мужчина, и девочка-подросток, такая же черноволосая, худая, плохо постриженная под мальчика, замерла. Полина видела, как вытягивается от изумления ее неподвижное до этого лицо, как наливаются слезами безразличные прежде глаза, как трясется и становится по-детски беззащитной казавшаяся взрослой поджатая губа.
Вскоре и вторая, кудрявая, как барашек, встретила мать и сестру и стала задыхаться от слез, которые никак не желали проливаться. Мать и обе дочери были одинаковые, как матрешки — кудрявые, круглолицые, полненькие, одна крупнее другой. На младшей дочке была нормальная одежда, сильно отличающаяся от детдомовских спецовок. В автобус она вошла вместе с матерью, держа ее за руку. Среди сидящих в автобусе это вызвало изумление. Многодетная мать, забыв об осторожности, стала расспрашивать кудрявую, и скоро по рядам прокатился шепоток:
— Говорит, программа воссоединения семей. Экспериментальная. Вызвали, сказали писать заявление, через неделю вернули дочь. И так во всем доме. Но бумаги подписала, что, если не справится, заберут обратно.
— Давно пора, давно пора. А то жить же невозможно, все думаешь и думаешь, как они там.
Полина слушала, как переговариваются женщины. Голоса у них были спокойные, деловитые.
— Интересно, куда нас везут? — вдруг спросила одна из них.
Автобус заполнялся людьми. Теперь, когда маршрут проходил по зонам второго кольца, они объединялись целыми семьями: отцы, матери, дети, дяди и тети и даже несколько бабушек. Места в салоне стремительно заканчивались. На одной из остановок в автобус поднялся неуклюжий костлявый подросток лет пятнадцати, и высокая женщина лет сорока, такая же белокожая и темноволосая, как ее сын, стряхивая слезы со щек, бросилась к нему по проходу. Она была одной из последних пассажирок, и ей пришлось подсесть на свободное место к молодой женщине в жемчужно-сером платье. Теперь же, когда она была не одна, она обратилась к своей соседке:
— Простите, вы не могли бы пересесть? Пожалуйста… Вы же понимаете, как важно… Вы понимаете…
Та кивнула и вышла в проход, уступая. Оглядевшись, она поняла, что место в салоне только одно — рядом с Полиной.
— Вы разрешите? — спросила женщина в сером и, не дожидаясь ответа, села. Это был дурной знак, она заняла место Сережи, словно утверждая, что он не войдет в этот автобус. Где-то в конце салона плакал Виталик. Ухо Полины чутко отделяло этот звук от других звуков: от тихого гула разговоров, торопливых поцелуев и шелеста ткани при объятиях. «Ну, вот мы с тобой, Виталик, и остались вдвоем — одинокие», — думала Полина.
Автобус снова остановился. Полина выглянула в окно и увидела свою ткацкую фабрику. Где-то рядом был Сережин СОЗ, но Полина никак не могла понять, проехали они его, или еще нет.
В автобус вошла невысокая женщина, полная, но с худыми руками и ногами и узкими девчачьими плечами. Она осмотрелась в поисках свободного места, водитель выглянул в салон и громко проговорил:
— Уплотняемся, граждане. Мамки, возьмите детей на руки, у кого небольшие. Посадите мне человека.
Одновременно с ним многодетная мать устало выкрикнула свою дежурную фразу:
— У нас тут Виталик. Не ваш?
— Виталик? — женщина вздрогнула, пошла вперед по проходу. — Виталик?
— Мама? — жалобно спросил мальчик. Полина обернулась. Виталик смотрел на женщину с недоверием и надеждой.
— Виталик?
Женщина была растеряна, она не могла узнать своего пухлого наивного младенца в этом настороженном мальчике с вытянувшимся лицом, в котором уже проявлялись взрослые черты.
Женщина подошла к Виталику вплотную, опустилась перед ним на колени. В это время автобус тронулся, она пошатнулась, едва не упала. Поймав равновесие снова, протянула ладонь, как цыганка:
— Дай ручку, милый.