— Вас ведь Полина зовут, я знаю ваш голос. Я вас слышала дома у Антона, когда вы приехали за Сережей. Я — Анна.
Полина смотрела на нее, пытаясь вспомнить, потом поняла, что видела Анну раньше, она сидела на диване в доме, полном партизан, когда Сережа прятался под низким столиком.
— Но вы же были, вы…
— Да, слепая. Была слепая. Теперь поправилась. А у вас голос замечательный, ни с чем не спутаешь. Вроде, тихий, сиплый, но в то же время удивительно мелодичный. Я думала, что Игорь отказался. Удивительно, что вы с Сережей тут едете.
— Игорь? При чем тут Игорь?
— Нет, ни при чем. Я рада, что вы здесь, в автобусе. Антон говорил, вас разлучили, и я переживала. Вы знаете, это я тогда придумала, как до вас можно дозвониться. Антон сам не сообразил.
Полина кивнула. Она понимала, что Анна ждет от нее благодарности, но не могла почувствовать себя благодарной. Ей хотелось, чтобы никто и никогда не приближался к ее мальчику — ни с хорошими намерениями, ни с дурными.
— Он хотел на вас жениться из-за Сережи, — добавила Анна, и в голосе ее прозвучали железные нотки. — Антон. А я об этом узнала и прыгнула с крыши.
— С крыши?
— Да, — она коротко нервно засмеялась. — Но оказалось, что там есть страховочная сетка. В сердце стабильности столько самоубийств, что нет никого богаче мозгоправов и производителей антидепрессантов. И везде натянуты сетки. А мне пошло только на пользу. Я прозрела. Что-то вроде «клин клином». Такой вот аттракцион с неожиданным финалом.
— Но я вовсе не хотела за него замуж, я отказала…
— Он хотел, — отрезала Анна.
Она тоже ревновала, тяжело и жгуче, и тоже была раздражена, и это чувство примирило с ней Полину.
— Скорее, чувствовал себя обязанным, — этот ответ дался Полине много легче, чем все предыдущие фразы.
Автобус остановился через три с половиной часа. Пассажиры стали выглядывать в окна и не увидели ничего, кроме обширной луговины, темнеющего неба, измазанного полосами багрянца от заходящего солнца, проселочной дороги и убогих крыш какой-то деревни у самого горизонта. Люди стали перешептываться. Никто ничего не понимал.
— Выходи, приехали, — сказал, наклоняясь в проход, водитель. — Поскорей, пожал-ста. Мне еще в обратную пилить. Дело-то к ночи, сами понимаете. Два часа на границе, мать их, потеряли.
Анна начала вставать, когда черноволосая женщина неестественно высоким голосом закричала у нее за спиной:
— Что это? Где мы? Куда нас привезли? Зачем? — Ее бледные пальцы судорожно вцепились в плечо пятнадцатилетнего сына.
— Да, да! — крикнула сзади кудрявая мать двоих дочерей. — Что все это значит?
— Сышь-те, дамочки, — сказал водитель, вставая с места, — покиньте салон, и там вопите себе, сколько влезет.
— Нет! — истерично воскликнула кудрявая. — Я отсюда никуда не уйду, пока не буду знать, зачем нас сюда привезли!
— Ну, приехали. Началось — бабий бунт. Тьфу! Называется, съездил. — Водитель автобуса погрустнел, поняв, что дело будет долгое. — Ну не знаю я, что, да куда, да зачем. Мне велели привезти, я привез.
— Кто?! Кто велел?! — крикнула бледная брюнетка. Автобус замер и ждал ответа.
— Да не знаю я, мать вашу! Начальство велело! А им, ёлы-палы, тоже кто-то сверху спустил. Наше ж дело — везти! Мы ж всего-то и есть, что ПАТП.
Женщины зашумели. Мужчины сидели молча, но тоже выглядели встревоженными. Водитель обвел их взглядом, рассчитывая встретить сочувствие, но просчитался. Один из пассажиров встал, вышел в проход. Это был крупный мускулистый человек лет сорока, лысеющий, с постриженными под машинку остатками черных волос. Он двинулся к водителю, вид его выражал угрозу. Видно было, что он привык, пугая, получать ответы, которые его устраивают. Водитель струсил, и тут со своего места встала Анна. Упершись ладонью в грудь мужчине, она быстро сказала:
— Я, я в курсе того, что происходит. Давайте выйдем, и я все вам объясню. Гарантирую, с вами не произошло и не произойдет ничего плохого.
В автобусе повисла секундная тишина, которую тут же разрушил свистящий, как пила, голос брюнетки:
— А ты кто такая? Я тебе, что — верить должна? Я из автобуса никуда не выйду!