Люди одобрительно загудели.
Полина испугалась до временной глухоты, до темноты перед глазами. Она хотела встать, но Сережа сидел у нее на руках, к тому же Анна и бугай закрывали ей проход.
— Говори здесь! — крикнула Анне кудрявая. — Прям здесь говори, что знаешь!
По автобусу прокатилась еще одна волна одобрительных выкриков. Полина хотела крикнуть, чтобы их с Сережей выпустили, чтобы разбирались без них.
— Не могу говорить при нем, — Анна кивнула на ошалевшего от страха водителя. — Давайте выйдем…
— Лучше один выйдет, чем все, — пробасил бугай и, отодвинув Анну в сторону, пошел на водителя. — Слышь, дядя, погуляй вон там, на лужку. Лады?
Водитель, споткнувшись, сбежал вниз по ступенькам и встал рядом с автобусом.
— Подальше, дядя, подальше, — прикрикнул на него бугай, и когда тот отошел, развернулся и встал, заслонив выход широкими плечами.
— Давай, детка, жги, — сказал он Анне.
В автобусе стало тихо, было слышно, как в леске за полем дерет горло дрозд.
— У вас у всех есть что-то общее, — начала Анна неуверенно и тихо. — Все вы дороги людям, которые до последнего времени принимали участие в партизанской войне. Их здесь нет, трое из них остались в стабильности для выполнения последней миссии, остальные приедут в течение ближайших дней — им дадут знать. Долгие годы ваши мужья, отцы, братья боролись за вашу свободу, за то, чтобы семьи могли объединится и жить независимой жизнью. Эта борьба почти окончена, остались считанные дни, даже считанные часы.
— Стой! — визгливо, по-базарному, выкрикнула кудрявая. — Это я что, из-за сраного своего козла здесь, так? Партизан?! Это он-то партизан?! Да у него руки всю жизнь чесались, лишь бы в морду кому дать. Я его, скотину, из ментовки сколько вытаскивала! А если он на улице никого не находил, так дома я от него получала, от партизана! Да Светка, вон, получала, — она кивнула на старшую дочь. Да я только жить начала, только вздохнула свободно, а мне говорят: «объединение с независимостью»! Да срать я хотела на такое объединение!
— Но ведь дети, у нас там детей отбирали, — громко выдохнула брюнетка.
— Так ведь вернули, — возразила кудрявая, — стали же возвращать. Вон я Ольгу уже получила, глядишь, и старшую бы отдали. А не отдали бы, вон она, какая дылда, так и так бы скоро от мамки сбежала.
— С другой стороны, может быть, их правильно забрали тогда, — подала голос еще одна из матерей, женщина неопределенного возраста с жидкими, мышиного цвета волосами. У нее были молодые руки, но кожа на лице была мягкой и не столько морщинистой, сколько будто бы мятой. Она обнимала за плечи мальчишек-близнецов лет двенадцати. — Ну что у нас там было, вне зон? Сплошная неопределенность. Что мы могли им дать? Ни образования, ни медицины, ни защиты. Многие их просто потеряли, я сама видела. В стабильности их нашли, накормили, одели, защитили. Сберегли, а теперь возвращают.
Многие кивали головами, шептали: «Правильно…»
— А я считаю так, — сказала визгливая брюнетка, — нужно возвращаться. Что нас ждет? Будет у нас тут дом, школа, больница? Или опять впрягаться в лямку, начинать с нуля, смотреть, как они болеют, как голодают? Мы только-только начали нормально жить. Да? Я правильно говорю? Да?
Обескураженная Анна села, и Полина, которая из-за спины своей соседки ничего не видела, вдруг заглянула прямо в черные глаза брюнетки.
— Мне, — ответила ей Полина, прижимая к себе Сережину голову, — ребенка не вернут. Запишут на доживание.
— Калека, что ли? — брезгливо бросил кто-то из середины автобуса. Полина вспыхнула, приподнялась, чтобы увидеть, кто говорил, но не увидела.
— Нет, — яростно ответила она. Голос ее окреп и стал громче. — Он не совсем здоров, но его можно и нужно лечить. К тому же, никто из вас не застрахован. Ни один!
Полина усадила Сережу на сиденье, сама встала, балансируя в неудобной позе между креслами.
— У меня мальчик, с которым случилось несчастье! — крикнула она. — И я смотрю, многим из вас плевать, сможет ли он быть с мамой или нет. Но вы забываете, что доживать отправляют не только инвалидов. Многим из вас по сорок лет. Кому-то — пятьдесят. Сколько вы еще сможете работать? Ну? Вы хотите в старости жить в полном одиночестве, без друзей, без семьи, без медицинской помощи?