— Раскройте, раскройте, — повторило существо. Черты его лица становились нормальными, теперь это была незнакомая женщина. Игорь разжал пальцы и посмотрел. Маленькие влажные шарики, прилипшие к его ладони, собирались в один полупрозрачный комок телесного цвета, стремясь друг к другу, как намагниченные.
— Каждый кусочек того, что вы воспринимаете как мое тело, может жить сам по себе, — сказала Лина. Мы составили его из самых разных слизевиков — у нас потрясающее природное разнообразие цветов и оттенков. Волосы — это Trichia decipiens, тело — Stemonitis fusca, а, допустим, белки глаз — Physarum album. Чудесный белый цвет, чистейший.
Влажный комок полз по ладони Игоря. Он был телесного цвета, и от этого возникала иллюзия, что кто-то передвигается у него под кожей.
— Давайте, — Лина протянула руку, — давайте, я возьму. Я же вижу, как вам неприятно.
Бежевая капля вытянулась вверх, ее аморфное рыльце коснулось пальцев Лины, и слизевик втянулся ей под кожу. Игорь встряхнул рукой и вытер ладонь о брюки, чтобы не чувствовать оставшегося на коже влажного следа.
— Мы везде: в лесах, полях, парках, скверах, дворах, даже в цветочных горшках. Иногда нас принимают за мох, иногда — за плесень, иногда — за грибы. Как правило, вовсе не замечают. А мы замечаем, видим, чувствуем, передаем друг другу век за веком. Мы — память этого мира и его ассенизаторы. И то, что происходит в последние годы, убивает нас так же, как убивает вас, просто мы можем почувствовать это раньше, а вы — когда будет уже поздно.
Игорь встал у окна. Сквозь зеленоватый купол на улицу лился смягченный солнечный свет. Мостовые были пустынны: до выхода на работу оставалось еще больше часа.
— Сначала все смешалось, встало с ног на голову. Вы сами видели, что случилось с климатом: жара, потом мороз, следом — ураганный ветер. Земля пришла в движение. У вашего дома разлилось море. Кто-то жил на равнине, а проснулся среди гор. И все это — последствия бездумных, бессистемных человеческих решений. Но даже это не было так страшно, как то, что происходит сейчас. Видите ли, в состоянии хаоса люди думают только о выживании. Но это не так пугает, как состояние стабильности, когда никто вообще ни о чем не думает, за них это делает система. А система нацелена только на одно — на собственное воспроизводство любыми способами. Ей выгодно состояние относительного благополучия каждого из ее элементов внутри. Тех, кого такое состояние не устраивает, она считает больными, пережевывает и переваривает. Она минимизирует любые затраты и сейчас, на основе того, что стало известно о миксомицетах, стала максимально эффективной. Но на то, что происходит вовне, ей плевать. Стабильность — источник загрязнения такой силы, что вскоре на многие километры вокруг ничего, кроме стабильности, не останется. Мы не выживем, не справимся. А следом и люди, оставшиеся вне зоны, умрут.
— Так вы, выходит, заинтересованы в том, чтобы здесь все уничтожили? — спросил Игорь.
— Мы были заинтересованы, — кивнула Лина. — Шпионили для партизан. К счастью, информации предоставляли им немного, ждали, когда поймем, что именно они хотят сделать. Собственно, для контакта с ними мы и создали это тело. Чтобы получить возможность говорить, ну и чтобы вид наш не вызывал отторжения. Параллельно пытались сделать что-нибудь, влиять на разных людей, из-за которых стабильность развивалась гигантскими шагами. С одной стороны, мы могли воспроизводить запахи и внешний вид, который привлекает каждого конкретного человека, пользоваться тем, что подсмотрели и подслушали. С другой — почти ни с кем не попали в цель. Вы, люди, слишком сложные, слишком непредсказуемые, слишком бурно реагируете. Мы цепляли на крючок то одного, то другого и сначала казалось, что человек попался, но потом что-то неуловимо менялось, и все. У нас ничего не вышло. Лина развела руками в точности так, как это делала Полина, и Игорь невольно улыбнулся.
— То есть, сейчас вы не пытаетесь на меня повлиять?
— Конечно, пытаемся, — Лина улыбнулась, склонила голову. — Иначе зачем бы я стала улыбаться и жестикулировать? Нам в этом нет никакой нужды.
— И чего вы хотите?
— Не дать развязаться войне.
— Почему? Стабильность будет уничтожена, загрязнение прекратится. Мало того, думаю, и полоса переменности закончится, потому что все, кто принимал чудовищные решения, которые влияли на климат, на рост городов и все остальное теперь здесь, — он махнул рукой в сторону башен сердца стабильности.