Развалина вытянула вперед руку, защищаясь от надвинувшегося санитара, высокого робота с широким, устойчивым основанием. Его корпус был обит мягким материалом, так же, как и шесть длинных гибких рук. Руки протянулись к Развалине, обвили ее, стянули, связали, и она стала совершенно беспомощной. Санитар уложил пациентку на кровать и развернул, чтобы врач мог сделать внутримышечный укол. Развалина вздрогнула, забилась, пытаясь вырваться, но ничего поделать не смогла. Мышцы ее расслабились, комната поплыла перед глазами и потемнела, предметы потеряли привычные очертания, а потом она уснула.
Когда Развалина открыла глаза, комната показалась ей темной и туманной, очертания предметов были размыты. Стоило повернуться, голова отзывалась резкой болью. Во рту пересохло, а когда она попыталась облизать губы, оказалось, что язык распух и почти не слушается.
— Вы проспали двадцать часов и испытываете неприятные ощущения после введения транквилизатора, — проговорила Карина. — Очень скоро эти ощущения прекратятся. Напоминаю: сегодня десятое мая две тысячи двадцатого года. Восемь часов утра.
Развалина лежала не шевелясь. Она помнила про Антона, но мысль ускользнула он нее, не вызвав ни беспокойства, ни злости. За окном было серо и тоскливо, листья росшего перед домом клена мелко и судорожно вздрагивали под каплями монотонного дождя.
Дурман постепенно уходил, мысли обретали конкретность. Она пока не волновалась — нервы по-прежнему были словно обложены заглушающими вибрации подушками — но она помнила, что Антон пропал, и что она сильно нервничала из-за этого вчера. «Главное — не волноваться, — думала Развалина, — чтобы Карина не забеспокоилась из-за пульса и давления. Она ведь машина, у нее есть программа. Глупо думать, что она взбунтовалась и превратилась в тирана. Она действительно решила, что мне грозит опасность, и приняла меры. И если ей противоречить, она может сделать это снова».
Развалина повернулась с бока на спину и потянулась к руке мужа. Это движение далось ей сравнительно легко. Она прислушалась к себе: не участился ли пульс? Ей не хотелось, чтобы у Карины появился повод распоряжаться ее жизнью. Двенадцать лет Развалина добровольно не вставала с больничной кровати, но мысль о том, что кто-то другой станет принимать решения за нее, казалась ей невыносимой. Кроме того, ей необходимо было выбраться из дома.
Она не могла больше жить рядом с неподвижным мужем, в комнате, где кроме стен, крашенных серо-голубой больничной краской, двух кроватей с медицинским оборудованием, телевизора и белых круглых часов с огромными цифрами больше ничего не было. Ее семья стала суррогатной: почти неживая кукла на соседней постели и набор картинок на экране.
— Включи телевизор, — сказала Развалина.
— В прошлый раз при просмотре телевизора вы испытывали негативные эмоции, которые едва не привели к необратимым последствиям, — вежливо сообщила Карина.
— Это потому что я прыгала с канала на канал, — соврала Развалина. — Теперь так не будем. Просто найди мне кино про любовь. Чтобы отдохнуть и успокоиться.
Карина напряженно замолчала, как будто задумалась. Развалина ждала. Телевизор включился.
— «Весна на Заречной улице». Вас устроит? — спросила Карина.
— Да, милая.
— Девять часов, Нина Ивановна. Процедуры.
— Да, милая.
Выдохнула, раскрываясь, входная дверь, в комнату въехали роботы. Запищали, передавая медицинские данные, умные кровати, замигал индикаторами приземистый врач, дающий указания младшему персоналу. Развалина приняла лекарства. Массажист размял ей затекшую спину и ноги, заставил сделать гимнастику против атрофии мышц. Тело Развалины протерли влажной губкой со специальным раствором, под ней перестелили простыни, усадили в пахнущих свежестью подушках ждать завтрака.
Между Развалиной и ее мужем задвинули плотную медицинскую занавеску, его процедуры занимали гораздо больше времени. Она рассеянно прислушивалась к знакомым звукам: мужу делали массаж для опорожнения кишечника и мочевого пузыря.
«Весна на Заречной улице» ни разу не прервалась рекламой.
Процедуры окончились.
В комнату въехал робот-официант, и кровать выдвинула перед Развалиной узкий металлический стол. Ловкие руки официанта превратили матовую железную поверхность, напоминавшую Развалине о морге, в уютный стол. Официант набросил на стол маленькую белую скатерть, бросил на нее яркую салфетку, поставил узкую вазу со свежим цветком, так что даже сероватая овсяная каша стала выглядеть аппетитной.