— Разве было темно?
— Очень.
— И что теперь видно?
— Здесь хорошо. Очень уютно.
Четыре зажженные свечи освещали небольшую чисто прибранную комнату с бревенчатыми стенами, где оказалось всего два стула, а не десять, как казалось ему в темноте. Здесь были круглый стол, узкая кровать, маленький диван, платяной шкаф и горка для посуды. Стол покрывала белая кружевная скатерть, а на кровати лежало собранное из ярких лоскутов покрывало. Ближе к выходу, там, где комната вытягивалась вдоль большой русской печки, стояли плита и кухонная тумба, висел над мойкой тусклый алюминиевый рукомойник.
— Они ушли отсюда? Дом брошен? — спросила Анна.
— Да, — ответил Антон. У него возникло жуткое, тревожащее чувство, что хозяева никогда не вернутся сюда, что они остались здесь только призраками, отпечатками на старых, но чистых вещах.
— Я поищу еды, — сказал он Анне. — Надеюсь, хозяева нас не осудят.
Антон открыл дверцы кухонного шкафчика, но не обнаружил там ничего, кроме соли, соды и пачки чая.
— Ничего нет, — сказал он разочарованно.
— Какой это дом? — спросила Анна. — Частный, деревенский?
— Да.
— И есть печь?
— Да, есть.
— Можно посмотреть в печи. А холодильник, скорее всего, стоит в сенях, за дверью. Если там ничего не найдется, можно поискать в подполе.
В неработающем холодильнике обнаружилась открытая банка огурцов, в печке оказался чугунок с картошкой, вареной, но уже давно остывшей.
— Вот бы еще взять где-нибудь воды, — сказал Антон.
— Может быть, во дворе есть колодец?
Рассыпчатая, с крахмалистыми крупинками, картошка была съедена, и в мутноватом рассоле плавал единственный огурец, который они не смогли одолеть. Анну и Антона одолела дрема. В комнате было тепло, в жаркой печи потрескивали догорающие дрова — Анна руководила Антоном, и у него почти все получилось с первого раза. Воды у них тоже было вдоволь: возле двери стояли три полных ведра, и одно шипело, греясь, в печи.
— Ты не возражаешь, если я вымоюсь? — спросил Антон, сгорая от нетерпения содрать с себя пыльную, пропитанную потом и кровью одежду. Анна молча кивнула, и он проводил ее к кровати. Потом долго фыркал и плескался в тесном закутке за печью, разбрызгивая воду из широкой жестяной лохани, и вышел в комнату, завернутый в старую, но тщательно выстиранную и выглаженную простыню. Он пытался привести в порядок свою одежду, но у него ничего не вышло: рубашка была слишком тонка и расползлась в его руках, а джинсы оказались настолько грязными, что от его неумелых действий только покрылись темно-серыми разводами.
Анна не шевелясь сидела на кровати.
— Может быть, ты тоже хочешь вымыться? — спросил Антон.
— У меня не получится, — застенчиво ответила Анна. — Я ведь ничего не вижу.
— Я помогу, — сказал Антон и, не слушая слабых протестов, засуетился, неловко завязывая на талии узел, чтобы не падала простыня. Он помог Анне снять кофту, проводил ее в закуток к лохани и принес туда стул, на который она могла бы опереться.
Анна нагнулась, светлые волосы упали вперед, открыв длинную шею с нежными бугорками позвонков. Антон зачерпнул ковшом теплой воды и стал осторожно лить ей на волосы, которые, намокнув, потемнели и заблестели. Он старался следить, чтобы струйки не стекали ей по спине, но воротник безрукавки все равно намок.
— Шампуня нет, — сказал он, вкладывая ей в руку кусок дешевого земляничного мыла.
Анна взяла мыло, медленно, неуверенно поднесла его к голове и провела по волосам, как это сделал бы ребенок: слабо и неуклюже. В темноте, освещенной свечами, ее длинная рука казалась светлой линией на мрачном абстрактном рисунке. При третьем движении бледно-розовый брусок выскользнул из ее пальцев, и Анна замерла, молча ожидая помощи.
— Давай я, — сказал Антон, поднимая мыло. Анна ничего не ответила, и тогда он подхватил левой рукой ее мокрые волосы, а правой принялся осторожно намыливать их. Волосы были мягкими и нежно льнули к его ладони. С каждым движением он чувствовал все большую неловкость, а еще — странную теплоту, растекающуюся по телу. Чувство было приятным, хрупким, Антон старался двигаться как можно медленнее, как будто оно могло выплеснуться и утечь вместе с мыльной водой.